Свет в больнице был очень ярким. У меня даже глаза заболели. Я никогда не сталкивалась с таким ярким освещением. А еще здесь был странный запах — в нем словно сконцентрировались запахи всех существующих в мире чистящих средств. Вокруг царила суматоха — медсестры, натыкаясь друг на друга, передавали информацию ожидающим в холле семьям.
Я закрыла глаза и попыталась абстрагироваться. Слишком много всего, слишком быстро для меня. Нужно успокоить свои мысли. Что, если дьявол здесь? Вдруг он увидит меня? Нет. Мне необходимо сосредоточиться на чем-то хорошем. На чем-то, что поможет мне удержать связь с реальностью. Мне нужно обрести внутренний покой. Я сжала в ладони ожерелье.
Брукс. Мой якорь. Моя сила.
— Мэгги, — выдохнул Келвин, появляясь в предоставленной нам комнате ожидания. — Ты… ты здесь… — заикаясь, пробормотал он и крепко стиснул меня в своих объятиях. — Ты здесь.
Через несколько секунд к его объятиям присоединились близнецы, и мы какое-то время просто стояли, вцепившись руками друг в друга.
— Он в очень тяжелом состоянии, — сказал Келвин. Мама, папа и я окружили его, ожидая полной информации. — Гребаный винт серьезно травмировал ему всю правую сторону. Доктора говорят, что он может лишиться двух пальцев. И еще, кажется, слегка задето горло, но я не знаю точно… Все произошло так быстро. В мгновение ока все пошло наперекосяк. Мы отлично проводили время на озере. Все было прекрасно. А теперь… — он сжал пальцами переносицу, как всегда делал папа. — Теперь все изменилось, и нам ничего не остается, кроме как ждать, чтобы понять, насколько…
Мама и папа ушли, чтобы взять для всех кофе, потому что впереди нас ожидала долгая ночь. После кофе они устроили миссис Бун на ночлег в ближайшем мотеле, где она могла бы отдохнуть. Рудольф, скрючившись в углу, бился в истерике, обвиняя себя в случившемся. Рядом стоял Оливер, убеждающий его в обратном. Я вопросительно посмотрела на Келвина и указала на них взглядом.
— Брукс спас Рудольфа от падения за борт. Лодку качало на волнах, и Рудольф чуть не свалился в воду, а Брукс сумел втащить его обратно. Но как только ему это удалось, лодку снова качнуло, и Брукса смыло волной.
Вау…
— Рудольфу очень тяжело, и он во всем винит себя. Это был несчастный случай. Здесь никто ни в чем не виноват. Просто стечение обстоятельств.
Через какое-то время я нашла себе стул и, сгорбившись, села в ожидании. Пока ждала, я всматривалась и вслушивалась во все. В каждое движение, в каждый голос, в каждый предмет. С момента моего выхода из дома все стало таким близким, таким реальным. Стоило медсестре уронить ручку, как я тут же повернула голову в сторону звука. Это было тяжелее, чем я себе представляла, когда уезжала из дома. Но еще тяжелее было ощущение неизвестности. Я не знала, в порядке ли Брукс.
Поэтому всякий раз, когда дьявол пытался завладеть моим разумом, я закрывалась в себе, делала несколько глубоких вдохов и повторяла, что голос нашей любви громче голосов моего прошлого.
***
— Операция закончилась, — случайно услышала я слова врача, адресованные родителям Брукса. Я встрепенулась и превратилась в слух.
— С ним все хорошо. Ему очень повезло, что раны на его боку оказались не очень глубокими. Немного глубже, и мы потеряли бы его.
— Боже мой, — пробормотала мама Брукса, и ее глаза наполнились слезами.
— Тревожные вести касаемо его руки, — врач переступил с ноги на ногу и скрестил руки поверх своего белого халата. — Мне очень жаль. Мы делали все от нас зависящее, чтобы спасти два поврежденных пальца, но они попали прямо в гребной винт и повреждения оказались очень серьезными. Мы надеялись их сохранить, но не смогли. Пришлось ампутировать их, чтобы восстановить общую функцию руки.
На какой руке? В голове непроизвольно возник этот вопрос, и в животе все сжалось.
— Какая рука? — выкрикнул Джейми из-за спины родителей.
Взглянув на него, доктор приподнял бровь.
— Прошу прощения?
— Я спросил, на какой руке?
Доктор неуверенно посмотрел на родителей Брукса, словно не зная, должен ли он что-либо говорить в нашем присутствии. Получив их разрешение открыто говорить в этой комнате обо всем, врач сказал, что рука левая. Раздался дружный стон.
— Черт, — прошипел Рудольф, ударяя кулаком в стену. — Твою мать!
Левой рукой Брукс зажимал лады на гитаре. С такой травмой он не сможет играть. Все присутствующие почувствовали, что для него это полный крах.
— Знаю, как это будет тяжело, учитывая его карьеру. Но мы действительно должны радоваться, что он по-прежнему здесь, с нами. Боюсь, ему будет практически невозможно вернуться к игре на гитаре. А из-за травмы шеи возникнут трудности с пением, но я верю, что со временем его вокальные способности восстановятся. Будет нелегко, но, я думаю, с помощью правильно подобранной физиотерапии и занятий с фониатром у него должно получиться восстановить голос, — доктор сочувственно нам улыбнулся. — Скорее всего, какое-то время ему будет нужен полный покой, но я пришлю за вами медсестру, когда можно будет его навестить.
Когда он ушел, все застыли в молчании, за исключением Рудольфа, бьющего кулаками в стену и сыплющего проклятиями. Черт, черт, черт!
***
Когда Брукса перевели в палату, нам разрешили навестить его. По два человека за раз. Я стойко терпела, ожидая своей последней очереди. Когда я вошла в палату, он спал, и это, в некотором роде, было даже к лучшему. Стоя в углу, я наблюдала за ним спящим: дыхание Брукса было тяжелым, и, казалось, что ему тяжело глотать. Шрам на шее тянулся от ключицы до подбородка. Левая рука перевязана. На теле синяки. Но он был жив. Значит, остальное не имеет значения.
— Ты не сделаешь ему больно, — сказала мне медсестра, проверявшая показания на мониторах. С тех пор, как вошла в палату, я битых полчаса так и не выходила из угла. Медсестра улыбнулась. — Если подержишь его правую руку, ты не причинишь ему боли. Ему дали снотворное, чтобы помочь немного отдохнуть. Он беспокойно спит, и это может замедлить процесс восстановления. Поэтому пришлось прибегнуть к снотворному, так что какое-то время он будет спать. Но если ты захочешь посидеть рядом с ним… — она жестом указала на стул рядом с кроватью Брукса, — можешь подержать его за руку.
Кивнув, я подсела к Бруксу и медленно переплела его пальцы с моими.
Я здесь, Брукс. Я здесь.
Медсестра улыбнулась.
— Скоро я вернусь проверить его состояние.
Как только она вышла, я пересела ближе и положила голову на его плечо. Грудь Брукса поднималась и опадала каждые несколько секунд, и я считала каждый его вдох и выдох. Я прижалась к нему теснее, желая, чтобы он почувствовал мое тепло на своей коже. Чтобы он знал — я здесь. Я здесь.
Я не могла перестать смотреть. Не могла отвести от него взгляда, потому что боялась: если сделаю это, он перестанет дышать.
— Простите, я не знала… — прозвучавший голос заставил меня поднять склоненную к кровати Брукса голову. Я повернулась и увидела женщину с вазой, полной цветов.
— Я… — она запнулась, — мне не сказали, что здесь кто-то есть.
Саша.
Я узнала ее, потому что следила за ней в интернете, просматривая каждую фотографию, размещенную в «Инстаграм». Саша была очень красива, и красота эта была естественной. Никакого макияжа. Никакой вычурной одежды. Только она и ее цветы.
Она перевела взгляд на мою руку, по-прежнему сжимающую руку Брукса. Я быстро отдернула ее.
— Извини. Я просто принесла цветы и сейчас уйду, — она поморщилась и поставила вазу на стол. Саша развернулась и направилась в сторону выхода, но остановилась. — Ты ведь она, не так ли?
Я прищурилась, показывая, что не понимаю, о чем она.
— Ой, не прикидывайся дурочкой. Ты ведь та самая девушка. Девушка, которая присылала ему книги.
Я встала, чувствуя себя неловко оттого, что не имею возможности нормально общаться с ней.
— Так ничего? Тебе нечего сказать? Я не пытаюсь тебя оскорбить, просто… — она замолчала. — Знаешь, ты не единственная, кому он по-настоящему дорог.