— Теперь можешь пить. Твоя очередь задавать вопрос.
— Начнём с простого, — откликается он. — Я хочу знать, кому перешёл дорогу. Вчера получил загадочное сообщение: «Если ты встречаешься с моей девочкой, внеси деньги на счёт и прекрати тратить мои, урод».
— Это, наверное, от Шесть, — смеюсь я. — Ну, моей подруги, которая каждый день присылает мне восхищённые эсэмэс.
— Я надеялся, что ты так и скажешь, — кивает он, наклоняется вперёд и сощуривается, — потому что терпеть не могу конкурентов, и если бы сообщение пришло от парня, уж я бы ему так ответил, что мало не показалось бы.
— Ты ответил? Что ты написал?
— Это вопрос? Потому что если нет, я бы хотел немного поесть.
— Попридержи коней и отвечай.
— Да, я ответил. Написал: «Как я могу положить деньги на счёт?»
Как пишут в книжках, моё сердце тает, и я изо всех сил сдерживаю глупую улыбку. Самой себе кажусь жалкой.
— Я пошутила, это не был вопрос. По-прежнему моя очередь, — заявляю я.
Он кладёт вилку и закатывает глаза.
— Остынет же всё!
Ставлю локти на стол и упираюсь подбородком в ладони.
— Расскажи о своей сестре. Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?
Он запрокидывает голову, смотрит в потолок и трёт ладонями лицо.
— О-ох, а ты и правда задаёшь очень глубокие вопросы.
— Такая игра, не я придумала правила.
Он снова вздыхает и улыбается, но в этой улыбке столько печали, что мне немедленно хочется отозвать вопрос.
— Помнишь, я говорил, что прошлый год у нашей семьи выдался хреновый?
Я киваю.
Он прочищает горло и снова начинает обводить пальцем край своей тарелки.
— Сестра умерла тринадцать месяцев назад. Совершила самоубийство, хотя мама предпочитает говорить: «намеренно превысила дозу».
Говоря это, он неотрывно смотрит на меня, и я отвечаю тем же, хотя это неимоверно трудно — смотреть ему в глаза сейчас. Понятия не имею, что сказать, но я сама виновата, не надо было поднимать этот вопрос.
— Как её звали?
— Лесли. Я называл её Лес.
Уменьшительное имя поднимает во мне волну печали, и внезапно у меня пропадает аппетит.
— Она была старше тебя?
Он наклоняется над столом, берёт вилку и накручивает на неё спагетти. Подносит вилку ко рту.
— Мы были близнецами, — произносит он бесстрастно, прежде чем положить еду в рот.
Господи! Я тянусь за своим стаканом, но теперь Холдер перехватывает мою руку.
— Моя очередь, — мямлит он с полным ртом. Дожёвывает, запивает глотком колы, вытирает рот салфеткой. — Расскажи про своего отца.
На сей раз стон издаю я. Скрещиваю на столе руки и смиряюсь перед неизбежным.
— Я уже говорила, что не видела его с трёх лет. У меня не осталось никаких воспоминаний о нём. То есть, я думаю, что не осталось. Даже не знаю, как он выглядит.
— У твоей мамы нет его фотографий?
Ах да, он ведь не в курсе, что я приёмный ребёнок.
— Помнишь, ты заметил, что моя мама молодо выглядит? Так вот, она и правда довольно молодая. Она меня удочерила.
Я не считаю, что быть приёмным ребёнком — значит носить на себе клеймо позора. Я никогда этого не стыдилась и не считала нужным скрывать. Но Холдер таращится на меня так, словно я сообщила ему, что родилась с пенисом. Очень, знаете, странно смотрит, и я начинаю нервничать.
— Ты чего? Никогда не видел приёмных детей?
Ещё несколько секунд ему требуется, чтобы прийти в себя, и наконец он сбрасывает с лица озадаченное выражение и заменяет его улыбкой.
— Карен тебя удочерила, когда тебе было три года?
Я качаю головой.
— Нет, когда мне было три, умерла моя биологическая мать и меня взяло под опеку государство. Отец не смог растить меня один. Или не захотел. В любом случае, я по этому поводу не страдаю. Мне очень повезло с Карен, и я не испытываю желания раскапывать какие-то подробности. Если бы он хотел меня найти, он бы это уже сделал.
Судя по взгляду Холдера, его вопросы не закончились, но пора уже и мне поесть и отпасовать мяч на его половину поля.
— Что означает твоя татуировка? — спрашиваю я.
Он поднимает руку и проводит пальцами по буквам.
— Это напоминание. Я сделал её после смерти Лес.
— Напоминание о чём?
Он берёт свой стакан и отводит взгляд. Кажется, я набрела на очень сложный вопрос, если, отвечая на него, собеседник не может посмотреть прямо в глаза.
— Это напоминание о людях, которых я подвёл.
Он делает глоток.
— Невесёлая игра, правда? — спрашиваю я.
— Вот уж точно, жесть. — Он встречается со мной взглядом и улыбается. — Но продолжим, у меня ещё остались вопросы. Ты помнишь что-нибудь до того, как тебя удочерили?
Я мотаю головой.
— Вообще-то нет. Какие-то обрывки воспоминаний, но если их некому подтвердить, ты теряешь их окончательно. С тех времён у меня осталось только одно украшение, и я понятия не имею, откуда оно взялось. И сейчас я не могу отличить свои настоящие воспоминания от снов или увиденного по телеку.
— Ты помнишь свою маму?
Я делаю паузу, раздумывая над вопросом. Я не помню свою маму. Совсем. И это единственное, что печалит меня во всей этой истории.
— Моя мама — Карен, — говорю я, закрывая тему. — Моя очередь. Последний вопрос и переходим к десерту.
— Ты рассчитываешь ещё и на десерт? — поддразнивает он.
Я бросаю на него сердитый взгляд и спрашиваю:
— За что ты его избил?
По тому, как меняется выражение его лица, я понимаю: вопрос в уточнениях не нуждается. Холдер качает головой и отодвигает от себя тарелку.
— Скай, поверь мне, ответ тебе не понравится. Я лучше останусь голодным.
— Нет, я хочу знать.
Он склоняет голову набок, трёт подбородок, потом шею. Ставит локоть на стол и упирается подбородком в ладонь.
— Я же сказал: я избил его потому, что он засранец.
Я прищуриваюсь.
— Это уклончивый ответ. А ты не любишь уклончивости.
Он смотрит прямо мне в глаза всё с тем же выражением.
— Это случилось вскоре после смерти Лес, не прошло и недели. Она училась в нашей школе, и все знали, что произошло. Я проходил по вестибюлю и подслушал, как этот парень сказал кое-что о Лес. Я с ним не согласился и дал ему это понять. Слово за слово, и в какой-то момент я осознал, что повалил его, но мне было наплевать. Я бил его снова и снова, и мне было наплевать. Вся хрень в том, что этот тип, вероятно, оглох на левое ухо на всю жизнь, а мне всё равно наплевать.
Он смотрит на меня, но не видит. Я уже сталкивалась раньше в этим тяжёлым, холодным взглядом. Тогда он мне не понравился, не нравится и сейчас, но… теперь я хотя бы лучше его понимаю.
— Что он сказал о ней?
Он откидывается на спинку стула и буравит взглядом какую-то точку на столе.
— Он смеялся и говорил своим друзьям, что Лес выбрала эгоистичный, лёгкий выход. И что если бы она не была такой трусихой, то справилась бы.
— С чем справилась бы?
— С трудностями жизни, — отвечает он безразлично, пожимая плечами.
— Ты не согласен, что она выбрала лёгкий выход, — замечаю я, и это уже не вопрос, а утверждение.
Холдер наклоняется через стол, берёт мою ладонь в обе своих, гладит большим пальцем. Втягивает в себя воздух и медленно выдыхает.
— Лес была самым храбрым человеком из всех, кого я знаю. Тот, у кого кишка тонка, так не поступил бы. Просто покончить с этим грёбаным миром, не зная, что там, за гранью? Не зная даже, есть ли оно, это «там»? Даже если твоя жизнь превратилась в пустышку, легче продолжать жить, чем послать всё на хрен и уйти. Она была их тех немногих, кто послал всё на хрен. И я преклоняюсь перед ней, но боюсь последовать её примеру.
Он держит мою ладонь в своих, и только благодаря этому я осознаю, что меня трясёт. Не существует слов, чтобы хоть как-то ответить, и я даже не пытаюсь. Он встаёт, наклоняется через стол и скользит ладонью по моему затылку. Целует меня в макушку и уходит в кухню.