— Вот, побросай сюда одежду. Я заберу из ванной то, что может тебе понадобиться.
Его ровный, сосредоточенный голос немного усмиряет бушующее во мне смятение. Подхожу к шкафу и начинаю стягивать с вешалок блузки и майки.
— Ты никуда с ним не поедешь. С ума сошла?!
Судя по голосу, Карен на грани истерики, но я по-прежнему не смотрю на неё, продолжая запихивать в сумку одежду. Подхожу к комоду, вытягиваю верхний ящик, вытаскиваю кипу носков и белья. Возвращаюсь к кровати, но Карен становится у меня на пути, хватает за плечи и заставляет взглянуть на неё.
— Скай, что ты творишь? — потрясённо спрашивает она. — Что с тобой? Ты с ним не уедешь!
Холдер возвращается в спальню, держа в руках туалетные принадлежности, демонстративно обходит Карен и укладывает их в сумку.
— Карен, советую вам её отпустить, — произносит он спокойно, насколько вообще спокойно может звучать угроза.
Та, крутанувшись на месте, обращается к нему с презрительной усмешкой:
— Ты её не увезёшь. Посмейте только выйти вместе из дома — и я немедленно позвоню в полицию.
Холдер, не отвечая, бросает на меня взгляд, забирает из моих рук шмотки, укладывает в сумку и застёгивает молнию.
— Готова, детка? — спрашивает он, беря меня за руку.
Я киваю.
— Я не шучу! — кричит Карен.
По её щекам бегут слёзы, она лихорадочно переводит взгляд с меня на Холдера и обратно. На лице её боль, и это разрывает мне сердце, ведь она моя мама, и я люблю её. Но не могу избавиться от гнева — она предавала меня все эти тринадцать лет.
— Я позвоню в полицию! — вопит она. — Ты не имеешь права её забрать!
Я залезаю в карман Холдера, достаю его сотовый и делаю шаг навстречу Карен. Смотрю прямо ей в глаза, хладнокровно, насколько это в моих силах, и протягиваю телефон:
— Вот, звони.
Она смотрит на мобильник, потом на меня.
— Зачем ты так, Скай?
Её лицо залито слезами.
Я хватаю её руку, втискиваю в неё телефон, но она отказывается его взять.
— Позвони им. Позвони в полицию, мама! — Я уже умоляю. Умоляю её позвонить — доказать, что я ошибаюсь. Доказать, что ей нечего скрывать. Что не меня она прячет. — Прошу, — говорю я тихо.
Всем своим сердцем и душой я хочу, чтобы она взяла трубку, позвонила, и тогда я бы знала, что ошиблась.
Она отступает и одновременно втягивает в себя воздух. Покачивает головой, и я почти уверена — она знает, что я догадалась. Но я не намерена оставаться, чтобы всё выяснить. Холдер хватает меня за руку и ведёт к открытому окну. Сначала помогает выбраться мне, потом вылезает следом. Я слышу, как Карен выкрикивает моё имя, но не останавливаюсь, пока не дохожу до машины Холдера. Мы садимся в автомобиль и уезжаем. Прочь от моей единственной семьи.
Воскресенье, 28 октября 2012
03:10
— Мы не можем остановиться у меня, — говорит Холдер, подъезжая к своему дому. — Карен будет тебя искать и наверняка заявится сюда. Я сбегаю, соберу вещи и быстро вернусь, ладно?
Он притягивает к себе моё лицо, целует и выскакивает из машины. Всё время, пока он в доме, я сижу, откинув голову над подголовник, и смотрю в окно. Сейчас на небе не видно ни одной звезды. Только сверкают молнии, и они вполне подходят к моему настроению и вообще ко всей этой ночи.
Через несколько минут Холдер у автомобиля — бросает свою сумку на заднее сиденье. Его мама стоит в дверном проёме, наблюдая за ним. Он подходит к ней и обхватывает её лицо ладонями, как делал это со мной. Что-то говорит ей, но я не слышу, что именно. Она кивает и обнимает его. Он возвращается к машине и забирается внутрь.
— Что ты ей сказал?
Он берёт меня за руку.
— Что ты поссорилась со своей мамой, поэтому я везу тебя к родственникам в Остин. И что я поживу у своего отца пару дней и скоро вернусь. — Он смотрит на меня и улыбается. — Всё в порядке, она, к сожалению, привыкла к моим отлучкам и не волнуется.
Я отворачиваюсь к своему окну, а он тем временем выезжает на дорогу, и в этот момент по ветровому стеклу начинают стучать капли дождя.
— Мы и правда поедем к твоему отцу?
— Мы поедем туда, куда тебе захочется. Впрочем, вряд ли тебе захочется в Остин.
Бросаю на него взгляд.
— А почему не в Остин?
Он сжимает губы и включает «дворники». Потом кладёт руку на моё колено и поглаживает его большим пальцем.
— Потому что ты оттуда родом, — тихо отвечает он.
Снова отворачиваюсь к окну и вздыхаю. Мне так мало известно. Так мало! Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрываю глаза и позволяю выплеснуться наружу вопросам, которые я всю ночь запихивала в дальний уголок сознания.
— Мой отец ещё жив? — начинаю я.
— Да.
— А моя мама? Она и правда умерла, когда мне было три?
Он прочищает горло.
— Да, она погибла в автокатастрофе за несколько месяцев до того, как мы переехали в соседний с вашим дом.
— Отец живёт в том же доме?
— Да.
— Я хочу увидеть его. Хочу поехать туда.
Он не сразу реагирует на моё заявление. Делает медленный вдох, выдох.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Почему? Возможно, это единственное место, которое я могу считать своим домом. И отцу нужно знать, что со мной всё в порядке.
Холдер съезжает на обочину и останавливает машину. Поворачивается и смотрит прямо на меня.
— Детка, это плохая идея, потому что ты обнаружила всю эту историю всего лишь несколько часов назад. Тебе слишком многое нужно принять, не делай поспешных шагов. Если твой отец увидит и узнает тебя, Карен попадёт в тюрьму. Подумай об этом, хорошенько подумай. А СМИ, репортёры? Уж я-то знаю. Когда ты исчезла, они разбили лагерь на нашем газоне и торчали там два месяца. Полиция допрашивала меня раз двадцать. Твоя жизнь изменится, вне зависимости от того, какое ты примешь решение. Но я хочу, чтобы ты приняла лучшее решение для себя. Я отвечу на все твои вопросы. Отвезу тебя, куда скажешь, на пару дней. Хочешь встретить отца — поедем в Остин. Хочешь обратиться в полицию — так и поступим. Хочешь сбежать от всего — сбежим. Но сейчас нужно, чтобы ты собралась с мыслями. Это твоя жизнь. Это на всю оставшуюся жизнь.
От его слов моя грудь сжимается, словно в тисках. Не знаю, что я думаю. Не знаю, думаю ли я вообще. Холдер показал мне, что ситуацию можно рассматривать с множества разных точек зрения, и я не имею ни малейшего долбаного понятия, как поступить.
Распахиваю дверцу и выхожу под дождь. Начинаю ходить взад-вперёд, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, чтобы не закружилась голова. На улице холодно, и дождь уже не просто капает, он лупит. Огромные капли бьют по лицу — и я не могу открыть глаза. Холдер обходит машину спереди, я бросаюсь к нему, обхватываю его за шею и прижимаюсь лицом к его уже мокрой рубашке.
— Я не могу! — кричу я, заглушая стук капель по мостовой. — Я не хочу, чтобы моя жизнь была такой!
Он целует меня в макушку и склоняется к уху:
— Я тоже не хочу, чтобы твоя жизнь была такой. Прости. Прости меня за то, что я позволил этому с тобой случиться.
Он кладёт палец под мой подбородок и поднимает моё лицо. Прикрывает меня от жалящего дождя, капли стекают по его лицу, губам, шее. Волосы промокли и прилипли ко лбу — и я убираю с его глаз влажную прядь. Ему снова не помешала бы стрижка.
— Давай на сегодня забудем обо всём, придумаем другую жизнь, — предлагает он. — Вернёмся в машину и притворимся, что едем куда глаза глядят не потому, что вынуждены, а потому что так хотим. Притворимся, что я везу тебя в какие-нибудь замечательные края, где ты всегда хотела побывать. Ты можешь прильнуть ко мне, и мы будем беззаботно болтать и радоваться приключению; обсуждать, чем займёмся, когда приедем. Обо всём остальном, важном, мы можем поговорить позже. Но сегодня — пусть твоя жизнь будет другой.
И я целую его. Целую за то, что он всегда находит идеально подходящие слова. За то, что он постоянно рядом. За то, что какое бы решение мне ни пришлось принять, он поддерживает меня. Целую за бесконечное терпение, с которым он ждал, пока я разберусь в себе. Я целую его потому, что не представляю занятия лучше, чем ехать с ним в машине и обсуждать, чем мы займёмся, когда доберёмся до Гавайев.