— Ты передумаешь, — глухо хрипит он, наклоняясь к моей шее. — Передумаешь, — повторяет он зловещим шепотом, касаясь носом моей кожи и шумно втягивая исходящий от нее запах. После чего резко отстраняется и, потуже затягивая ремень, ставит перед фактом: — Я приеду завтра в семь за готовым костюмом и рубашкой.
Он быстрым шагом покидает ателье, и только когда раздается хлопок двери, я сползаю со стола и бегу закрываться. Руки трясутся так, что о том, чтобы сесть за работу не может быть и речи, а сроки, которые он поставил, и без того кажутся невыполнимыми, ведь к изготовлению рубашки я еще даже не приступала.
Я ношусь по ателье, не зная, что мне делать, и в конечном итоге поступаю так, как делала всегда, чувствуя себя беспомощной — звоню отчиму.
— Пап, ты освободился? — стараясь, чтобы голос звучал ровно, спрашиваю я.
— Пока нет, — отвечает он. — Ты закончила с брюками для Бугрова?
— Он только что ушел и… пап, он поставил новые сроки. Сказал, приедет за готовым заказом завтра. Я точно не успею!
— За всем заказом? — изумляется он.
— За костюмом и одной рубашкой, — конкретизирую я.
— А, — брякает отчим, посмеиваясь. — Ну, это вполне осуществимо. В четыре руки. Скоро буду, солнце. Не волнуйся.
— Хорошо, — расслабленно выдыхаю я.
Спустя полчаса я начинаю поглядывать на часы. Еще через пять — вторично звоню отчиму, но на этот раз он не отвечает. И тогда я, почуяв неладное, хватаю пальто и выбегаю из ателье, даже не заперев его. Бегом припускаюсь в сторону дома и едва не налетаю на Бориса, как ошалелая, выскочив из-за угла.
Он стоит, уперевшись одной рукой в кирпичную кладку дома и склонив голову. Второй рукой держится за живот, кашляет и глухо стонет, не заметив меня.
— Папа! — выпаливаю я и наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.
— Все нормально, — поспешно отвечает он и немного приподнимает голову.
— Папа… — плаксиво мямлю я, увидев, в каком он состоянии.
Губа разбита и кровит, на скуле большая ссадина, бровь рассечена, а под левым глазом чернеет и наливается свинцом синяк. Судя по состоянию одежды и позе, он упал и его били еще и ногами.
— Папа, кто это сделал? — жалобно мямлю я.
— Я не видел, — морщится он. — Не мой день.
— Папочка…
— Не переживай. Похоже, кто-то сильно расстроился, что не нашел в квартире ничего ценного. И решил пошарить по карманам. — Он оттягивает порванное пальто, а я вешаю его руку себе на шею.
— Пойдем домой, вызовем полицию оттуда, — дрожащим от желания расплакаться голосом едва выговариваю я.
— Возвращайся в ателье, я сам, — сняв с меня руку, отвечает он.
— Но…
— Я не хочу, чтобы ты имела к этому хоть какое-то отношение. Поняла меня? Я все сделаю сам. И тебе придется, помочь не смогу. Одна рубашка, — с улыбкой фыркает он. — Плевое дело.
— Пап…
— Все, иди. Выскочила раздетая, в туфлях, простудишься еще. Если и тебя начнут таскать на допросы по двум делам, нам придется закрываться.
— Борис! — раздается за моей спиной встревоженный голос Майского. — Вот черт, — морщится он, увидев лицо друга поближе. — Нормально отделал.
— Ерунда, — отмахивается отчим, пытаясь выглядеть беспечно.
— Не ерунда, — бубню я себе под нос.
— Так, инвалид сюда. — Майский, как обычно, развивает кипучую деятельность, обхватив Бориса за торс. — Прекрасная леди — обратно за работу. Машину я подогнал, доедем до лекаря, а там видно будет.
— Иди, дочь, — поторапливает меня отчим. — И не волнуйся за меня, так, пара синяков. Я позвоню.
— Буду ждать, — плаксиво говорю я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы.
Поспешно развернувшись, я быстрым шагом возвращаюсь в ателье. Закрываюсь и сползаю по двери, дав волю чувствам.
Так вот что он имел ввиду. Вот почему передумаю. Да, Бугров, доходчиво, ничего не скажешь. Проверять, на что еще способна твоя подлая душонка желания нет. Но от мысли, на что мне придется пойти, чтобы это прекратить, начинается мандраж.
Я не могу пойти в полицию: у меня нет ни единого доказательства, а за намек на прослушку ателье меня попросту засмеют.
Я не могу рассказать отчиму: за одно поползновение в мою сторону без моего на то желания в нем зародится желание закопать мерзавца. И хуже того, что он может сотворить только вероятность, что у него не получится.
Я не могу рассказать мужу. Тут еще проще — от этого не будет никакого толка, одна пустая нервотрепка.
Мерзавец не оставил мне выбора. О чем прекрасно знает.
Наплакавшись вдоволь, я умываюсь холодной водой, звоню мужу и сообщаю, что папу избили и я останусь ночевать у него. Выслушав вереницу ядовитых комментариев о том, что район исторического центра признан одним из самых неблагополучных в городе, я отключаюсь, подвязываю фартук и принимаюсь за работу.