Мерзавец не оставил мне выбора. О чем прекрасно знает.
Наплакавшись вдоволь, я умываюсь холодной водой, звоню мужу и сообщаю, что папу избили и я останусь ночевать у него. Выслушав вереницу ядовитых комментариев о том, что район исторического центра признан одним из самых неблагополучных в городе, я отключаюсь, подвязываю фартук и принимаюсь за работу.
Глава 6
Бугров поправляет манжеты, глядя на себя в зеркало. Запускает руку в волосы и разворачивается ко мне.
— Как? — очевидно, интересуется он моим мнением.
— Точно по фигуре, — безжизненном голосом отвечаю я.
Ночь без сна, короткая передышка на диване в главном зале, пробежка до папы, последние доработки, отпаривание. Вещи сидят на нем идеально. Но в этом прикиде он выглядит еще более устрашающе. Как будто за пять минут он из дворовой шпаны вырос до влиятельного криминального авторитета.
— Одевайся, — коротко приказывает он.
Я поднимаю на него молящий болезненный взгляд, но он успевает развернуться к зеркалу. А мне негде больше искать поддержки. Не у кого попросить помощи. На этот раз папа отделался только синяками и ссадинами, но откажи я этому чудовищу снова, он не остановится.
От недосыпа и голода кружится голова. Мои движения заторможенные, сил хватает только чтобы накинуть на плечи пальто и взять сумочку. А после, оказавшись на улице, закрыть ателье и сесть в его машину, дверцу которой он любезно распахивает.
Мы едем в ресторан, в котором я никогда не была. Садимся в отдельной комнате с романтичной обстановкой. Красная роза на моей половине небольшого круглого столика поверх посуды и приборов, тихая приятная музыка, свечи с танцующим пламенем, полумрак, какая-то еда, к которой я даже не притрагиваюсь, пялясь в одну точку на скатерти.
— Поешь, — говорит он.
— Я не голодна, — чуть слышно отвечаю я, не поднимая взгляда.
— Ты ничего не ела. И давно. — Я послушно беру в руки вилку, вспоминая заплывший глаз отчима. — Умница. Волнуешься?
— Волнуюсь? — апатично переспрашиваю я, подняв на него взгляд. Бугров пожимает плечами. — Нет, — отвечаю я. — Не волнуюсь.
Надо отметить, он ведет себя как настоящий джентльмен. Когда мы выходим, я даже ловлю пару завистливых взглядов от проходящих по улице женщин. И понимающий от администратора в отеле, от чьего цепкого взора не укрывается наличие обручального кольца только у одного из гостей. Сама я, должно быть, выгляжу смущенной с этой опущенной головой. Но безнадегой от меня должно разить за версту.
Разбитая. Подавленная. Безвольная. И все же, я нахожу в себе силы выдвинуть единственное требование.
Едва мы остаемся наедине в номере, он наклоняется, чтобы поцеловать меня.
— Один раз, — глухо произношу я, отвернувшись.
Он долго молчит, переваривая мою дерзость. Тяжело дышит мне в голову, но в итоге принимает условие сделки:
— Один.
Он больше не предпринимает попыток поцеловать меня в губы. А я никак не отвечаю на его ласки. Молча терплю, закрыв глаза и стиснув зубы, и думаю о том, как объясню отчиму свое появление среди ночи. Слова, которые ему скажу. Тон, которым я их произнесу. Взгляд, которым я буду смотреть на него. Наверное, я бы отрепетировала и дыхание, если бы не задерживала его, справляясь с вихрем эмоций. Но я переоценила возможности своей психики.
Уложив меня на кровать, он расстегивает пуговицы на рубашке, поставив рядом одно колено. Я смотрю в сторону, но боковым зрением все равно вижу его тело. И с лютой обидой думаю, что он очень хорош. Крепкий, статный, рельефный. И совсем не урод, хоть и чрезмерно брутальный, на мой вкус. Будь я свободна, начни он ухаживать, как полагается, я бы рано или поздно ответила взаимностью. Я могла бы ответить взаимностью. Я могла бы испытывать желание. А не животный ужас перед тем, что вот-вот случится.
И меня ломает. В какой-то момент из моих глаз брызгают неконтролируемые слезы. Я сдерживаю желание завыть, накрыв рот ладонью, и невольно напрягаюсь так, что делаю хуже только себе. Только больнее.
Только инвалид не заметил бы.
И когда все наконец заканчивается, я не выбираюсь из ада, а проваливаюсь только глубже. Пока я одеваюсь, из-за спешки прищемив кожу молнией платья, он застегивает ширинку брюк, которые так и не потрудился снять, достает из внутреннего кармана валяющегося на полу пиджака пачку купюр и небрежно бросает их рядом с моей сумочкой.
Не притронувшись к деньгам, я заталкиваю ноги в туфли и почти выбегаю из номера. А на улице, открыв приложение такси, прихожу к выводу, что будить отчима нет никакого смысла. Я не смогу жить с Ильей, зная, что сделала. Не смогу смотреть ему в глаза, не смогу хранить в секрете свое предательство. Нет смысла оттягивать неизбежное. Мотивы тут не важны: я изменила ему, и это незыблемый факт. И он понимает все по одному моему виду.