— Он мог водить туда разных женщин, Даш, — отмечает Бугров, накидывая куртку поверх футболки.
— Он — не мог, — стою я на своем, надев короткий черный пуховик и нахлобучив объемную красную шапку крупной вязки.
— Тебе это не понадобится, — хмыкает он, натягивая мне ее на глаза. — Квартира в соседнем подъезде, Красная Шапочка.
— Еще я серых волков не слушалась, — недовольно бурчу я, возвращая шапку на прежнее место. — Вещи свои забери. Повода вернуться сюда у тебя не будет.
— Если не откроют, можно набрать владельцу, — рассуждает Бугров, пока я закрываю дверь.
— Откроют, — убежденно говорю я и едва попадаю ключом в замок из-за дрожи в пальцах.
Не знаю, почему так нервничаю. С одной стороны, немного обидно. В голову пробираются тщедушные мыслишки о предательстве и лицемерии со стороны Бориса. Он так часто повторял, как любит маму, так страдал, когда ее не стало, их совместные фотографии до сих пор развешаны по стенам, и тут вдруг — другая женщина. А вот на обратной стороне медали — изнуряющее одиночество. И это чувство ужасно. Особенно, когда долгое время жил не один. К теплу привыкаешь гораздо быстрее, теперь я знаю. И включенные на тридцать градусов кондиционеры выручают не сильно.
Я не виню его и виню. Я рада за него и оскорблена за маму. Во мне борются эмоции и здравый смысл. Но сильнее всего раскачивает от мысли, что он нас так и не представил. Мне казалось, мы были очень близки. Казалось, мы доверяли друг другу. Но лишь моя жизнь была как на ладони, он же хранил множество тайн прямо у меня под носом.
— Даже любопытно, в чем ты ходишь зимой, — подшучивает надо мной Бугров, когда я зябко передергиваю плечами, едва мы оказываемся на улице.
Я зарываюсь подбородком в ворот куртки и молча следую к соседнему подъезду.
— Какая квартира? — спрашиваю я, встав у домофона.
Бугров просовывает руку и набирает сам. Раздается сигнал звонка, от которого я вздрагиваю, а сердце начинает долбить в висках. Но буквально через три секунды раздается мелодичный женский голос:
— Кто?
— Даша, — просто отвечаю я.
Из динамика раздается писк, Бугров дергает за ручку и пропускает меня вперед, а я отворачиваюсь в сторону и делаю глубокий вдох, прежде чем шагнуть в подъезд.
— Голос какой-то знакомый, — задумчиво говорит Бугров, поднимаясь вслед за мной. А когда мы поднимаемся на второй этаж, и нашим глазам предстает женщина, он вдруг брякает: — Даже так.
Я оборачиваюсь через плечо и шепчу, нахмурившись:
— Кто она?
— Поднимайся, все в порядке, — подгоняет он меня.
Я преодолеваю последние пять ступенек, и при моем приближении женщина отступает в квартиру.
— Прошу, проходи, — говорит она, когда я замираю у двери.
Я делаю нерешительный шаг, одновременно с этим разглядывая ее. Определенно, никогда раньше мы не встречались, но первое, что хочется отметить — она невероятно красива. Стройная, изящная и не просто ухоженная — лощеная. Ее кожа светится здоровьем и чистотой, у нее густые, уложенные в простую элегантную прическу волосы, а ее черный траурный наряд наверняка куплен если не у известного модельера, то как минимум в одном из бутиков столицы. Ей идет каждая ее естественная морщинка, она прекрасна даже с заплаканными глазами. Если честно, с ними — даже особенно. Этот налет тихой скорби ей невероятно идет.
— Кто вы? — невежливо спрашиваю я.
— Мария, — представляется она.
— Просто Мария? — иронизирую я, а уголки ее губ, дрогнув, едва заметно приподнимаются, изображая улыбку.
— Зайцева Мария Александровна, — произносит она полное имя.
— Я спрашивала о другом. Кто вы для Бориса? — расшифровываю я.
— Лекарство от тоски, — иронично усмехнувшись, отвечает она. — Ты дерзкая, — чуть приподняв подбородок и вглядываясь в мое лицо, заключает она. — Теперь вижу, почему он был так уверен, что ты справишься.
— С чем? — нахмурившись, спрашиваю я.
— Да с жизнью этой поганой, — с тихим смехом отвечает она. Честно говоря, выглядит немного не в себе.
— Вы пьяны? — уточняю я.
— О, нет, — заверяет она, моргнув слишком уж медленно. — Успокоительные, — поясняет она. — Много, — добавляет она со смешком. — Вы пройдете? Или хотите, чтобы ушла я?
— Вы тут живете?
— Нет, милая, у меня пентхаус в центре. Тут я… я не знаю зачем. Поплакать, — она плотно смыкает губы и немного отворачивается, справляясь с нахлынувшими слезами. — Прошу прощения, — немного успокоившись и смахнув скатившиеся по щекам слезинки, произносит она.