— Я подумаю над этим, — обещаю я. — Вполне возможно, я также плохо знаю своего мужа, как и отца.
— Почему ты так говоришь? — расстраивается Элен. — Я знаю, вы были близки.
— Мы жили вместе, — соглашаюсь я, — мы работали вместе. Но я не знала о тебе, а это целый пласт его жизни.
— Его маленький грязный секретик, — горько усмехается Элен. — Не романтизируй. Наши отношения затянулись только потому, что нам было о чем поговорить. Одна боль на двоих. Такое не каждый поймет.
— Боль? — в который раз за обед удивляюсь я.
— Бесплодие, — поясняет Элен и тяжело вздыхает, поняв по моему лицу. — Ты не знала?
— Нет, — через силу отвечаю я. — Я совсем его не знала…
— Ну, о таком за завтраком не поговоришь, — пожимает плечами Элен.
— Мне и мама не говорила. Она-то знала. А я была достаточно взрослая, чтобы понять.
— Думаю, они не хотели, чтобы ты считала его неполноценным, — предполагает она. Я смотрю на нее с укором, а она отмахивается: — Да какая разница вообще? Ни один мужик не станет болтать о таком. Он мне-то рассказал только после того, как рассказала я. Не бери в голову, милая, — бодро заключает она, но совсем не успокаивает.
Разговор больше не клеится. Мы обедаем почти в тишине, лишь изредка перебрасываясь парой фраз. Договариваемся о завтрашней встрече и уходим, по настоянию Майского, не заплатив.
— Ты вернешься в квартиру? — спрашиваю я у Элен на улице.
— Заберу вещи, — печально отвечает она. — Если не выберусь сейчас, то погрязну в этом болоте с головой. Хочешь, сделаю так, чтобы он не отсвечивал? — склонив голову в сторону замершего у своей машины Бугрова, спрашивает она.
— Уж лучше пусть будет перед глазами, чем где-то за спиной, — невесело бурчу я, покосившись на него.
— Твоя правда. До завтра, милая.
Элен легко целует меня в щеку и садится в вызванное еще в ресторане такси, а я обреченно плетусь в сторону Бугрова.
— Ты выглядишь расстроенной, — отмечает он.
— А чему мне радоваться? — презрительно фыркаю я, недобро посмотрев на него.
Буров открывает для меня дверь, и я залезаю в прогретый салон.
— Расскажешь? — спрашивает он, устроившись за рулем.
— У моего отца было слишком много тайн. Тайные квартиры, тайные любовницы, тайные долги, тайные встречи с нотариусом, — раздраженно перечисляю я, выплескивая на него все свои обиды. — Я даже не знала, что он не может иметь своих детей! Это — важная информация, не так ли? Я имела право знать. Он знал обо мне все. Абсолютно.
— Считаешь, это несправедливо? — интересуется Бугров.
— Да, считаю! — агрессивно отвечаю я, нападая так, будто вина на нем.
— Зря, — легко произносит он, плавно трогаясь. — Как по мне, он просто был тебе хорошим отцом.
Он просто был отцом.
Странно, но именно эти слова неожиданно успокаивают. До умиротворения, учитывая, что скоро я начну подозревать собственную тень, еще довольно далеко, но я хотя бы перестаю злиться.
Он заботился обо мне. И щадил мои чувства. Сумел выстроить доверительные отношения с подростком, но при этом стал мне не другом, а папой. Человеком, к которому после смерти мамы я бежала со всеми своими неурядицами, даже самыми пустяковыми, не боясь быть неверно истолкованной. Даже когда я вышла замуж и съехала, он по-прежнему был моей опорой. От того-то меня сейчас и штормит: жить без него — все равно, что заново учиться ходить.
— Слишком хорошим, — поддакиваю я своим мыслям и стираю слезы со щек. — Где мы? — не узнав пейзажи, удивляюсь я.
— Просто катаемся, — пожимает плечами Бугров.
— У меня очень много работы, — слабо морщусь я. — И других дел.
— Например?
— Мне нужно к нотариусу, уладить всю бюрократию. Потом в банк, — устало перечисляю я. — И тебя я оторвала от… чего-то. Своим звонком.
— Я все уладил. И никуда не спешу. — Он смотрит по зеркалам и перестраивается. — Хочу показать тебе одно место. Тут недалеко.
— Что там?
— Ничего, — улыбнувшись, отвечает он.
— Саш, мне вот вообще не до этих игр, — снова раздражаюсь я.
— Там правда ничего нет. Но тебе может понравиться. Потерпи, почти приехали.
Еще когда я была поглощена своими мыслями, он успел увезти меня за город, и теперь движется по шоссе, удаляясь все сильнее. И, наверное, учитывая недавний разговор со следователем, мне стоило бы напрячься, но максимум, на что я оказываюсь способна — ворчать.