Вскоре мы в молчании подъезжаем к ателье. Бугров внимательно осматривает улицу, а я подхожу к двери, держа ключи наготове. И первое, за что цепляется взгляд — самый кончик листа бумаги цвета слоновой кости, торчащий из щели между дверью и стеной.
Я кошусь на Бугрова и одной рукой поворачиваю ключ в замочной скважине, а второй выдергиваю лист и разворачиваю его, читая короткое послание.
По телу пролетает неприятный холодок, и я машинально веду плечами.
— Предложил бы погреть, но ты не оценишь, — прилетает ремарка от Бугрова.
Я сую кулак с зажатой в нем запиской в карман и тяну на себя тяжелую дверь.
— Ты один раз так погрел, что я до сих пор мерзну, — бросаю я в пустоту и первой прохожу в кажущуюся спасительной темноту.
Ощущение, что за мной наблюдают не покидает до тех пор, пока Бугров не закрывает входную дверь. Не сдержав вздох облегчения, я на пару мгновений прикрываю глаза.
— Сам напросился, — принимает на свой счет Бугров. — Давай мириться.
Я приоткрываю глаза и вижу, как он протягивает мне мизинец. Беззвучно посмеявшись, я хватаюсь за него своим.
— И больше не дерись, — сокращает он до главного. — Проверю нашу теорию, сделаю пару звонков.
— Я пока поработаю. Мозги в кашу, — честно говорю я.
— Мы раскроем это дело быстрее погон, — высокомерно заявляет он. — Главное, как говорил генеральный прокурор СССР, в ходе следственных действий не выйти на самих себя.
Бугров подмигивает мне, а я глупо прыскаю и еще глупее разражаюсь звонким хохотом. Но это нервное. Потому что смешного, учитывая текущее положение дел, нет ровным счетом ничего.
Закрывшись в мастерской, я вновь достаю из кармана написанную от руки записку. Всего одно слово. Совсем не страшное, но, если вдуматься, становится жутковато. А если углубиться в свои мысли, то самым здравым решением окажется немедленно собрать вещи и переехать.
«Пожалуйста», — написано красивым почерком и, как мне кажется, перьевой ручкой, а не шариковой. Хотя, я в этом не шарю.
И за что же я могу благодарить неизвестного, кроме как за смерть врага? Вот и у меня других идей нет. Зато присутствует стойкое ощущение, что простым «спасибо» я не отделаюсь. Приятно осознавать, что кому-то я нужна живой, но неприятно думать о том, для чего. И я не знаю, чем таким занимался мой отчим, чтобы заработать мне на наследство, но точно чем-то незаконным. Чем-то, с чем вполне могу справиться и я.
Есть, конечно, и другие варианты. Например, у меня появился тайный поклонник. Психопат, раз следит за мной и убивает без раздумий, но бескорыстный. Но тогда мое положение и того хуже. От такого и сбежать будет проблематично.
Или еще проще — записку сунули в дверь по ошибке. Но такое везение — это точно не про меня.
Тяжело вздохнув, я все же сажусь за работу, рассудив, что пока ситуация не угрожает моей жизни, не стоит о ней даже думать. Есть и более насущные проблемы — найти убийцу, пока сама не лишилась жизни, и развестись, что, судя по настрою Ильи, тоже будет делом непростым.
Невольно вспомнив о том, что алиби супруга — его студенточка, я снова нервно хихикаю. И задумываюсь о том, а были ли до нее. Я целыми днями пропадала на работе, возвращалась к полуночи и зачастую без сил. А он — молодой мужчина, с определенными физиологическими потребностями. По выходным интимная близость была обязательной программой, даже если я откровенно давала понять, что исполняю супружеский долг, но было ли этого достаточно? По тому, как быстро он нашел себе утешение, можно сделать лишь один неутешительный вывод. Нет.
Я горько хмыкаю и с удвоенным рвением берусь за работу. Обидно даже от собственных мыслей, но сильнее удручает другое. Если это правда, как я могла на замечать? Я же любила его… когда-то. Куда все делось? Его сладкие речи слишком быстро перестали иметь значение. Если вдуматься, весь наш брак — это лишь красивые совместные фотографии.
— О чем задумалась? — раздается вдруг голос Бугрова. Я дергаюсь и втыкаю булавку в палец, пискнув от боли. — Черт, — бурчит он и быстро идет к шкафу, где стоит аптечка. Достает спиртовую салфетку и, на ходу достав ее из герметичной упаковки, подходит ко мне и присаживается рядом на корточки. — Прости, — виновато произносит он. Пристраивают мои пальцы на своей ладони и аккуратно обрабатывает крошечную ранку.
— Ерунда, — бубню я, а он вытягивает губы и дует на мои пальцы. — Саш, там уже ничего нет, — отмечаю я со слабой улыбкой.