— Почему ты не поел? — со вздохом спрашиваю я, услышал за спиной шаги.
— Кусок в горло не лезет, когда тебе плохо, — немного хрипло говорит Бугров. Откашливается и, едва шагнув на кухню, принимается философствовать: — Тебе будет легче, если я скажу, что кому-нибудь сейчас наверняка хуже?
От этих слов у меня сбивается дыхание. Я разворачиваюсь к нему и киваю:
— Ты прав. Одевайся.
Сама же я забираю пакеты с едой со стола и сразу обуваюсь, решив остаться в теплом и мягком домашнем костюме.
— Элен? — уточняет Бугров, появившись в коридоре.
— Да, — морщусь я. — Я кое-что сказала сегодня, не со зла. Просто, когда твоя мама начала меня расспрашивать, я вспомнила о своей. О них с папой…
— Я понял. Пойдем.
Он поднимает пакеты и уже через три минуты мы топчемся у соседнего подъезда. Элен довольно долго не отвечает, но в конечном итоге впускает нас. И когда я прихожу и вижу ее в рубашке отчима, с опухшим от слез лицом и взъерошенными волосами, в моих глазах снова копятся слезы.
Я быстро скидываю куртку и крепко обнимаю ее.
— Все нормально, — хрипло говорит Элен. — Я же сказала. Ты не должна чувствовать вину.
— Я не чувствую, Элен. Просто хочу поддержать тебя. Это другое.
— Другое, — соглашается она со вздохом и долго не отстраняется.
Глава 18
Заходят как-то в бар… безнадежно влюбленная в умершего женщина, пожираемый чувством вины мужчина и потерявшая себя девушка. Уже помятыми.
— Оставь контакты владельца квартиры, — говорит Элен, без удовольствия помешивая вилкой свой завтрак.
— Не за чем, — бубнит Бугров, не отвлекаясь от поглощения пищи.
— Я его знаю? — немного раздраженно уточняет Элен.
— Он тебе ее не продаст, — в прежней манере отвечает Бугров.
— Это уж я как-нибудь сама разберусь, — пренебрежительно фыркает Элен. — Кто он?
— Я.
— Что⁈ — в два голоса переспрашиваем мы с Элен.
Бугров тяжело вздыхает и откладывает вилку.
— И как это понимать⁈ — злится Элен, метая взглядом молнии.
— Очень просто, — спокойно отвечает Бугров, дожевав и проглотив. — Я ее купил. Сейчас ты соберешься, отдашь мне ключи и больше никогда не вернешься сюда. И я не планирую тут жить, — сообщает он уже мне. — Во всяком случае, пока.
— Я не спрашивала, — бурчу я себе под нос, опустив взгляд.
— Ты нарываешься, мальчик, — продолжает негодовать Элен. — И не в первый раз!
— Как бы то ни было, ты сюда больше не зайдешь, — равнодушно отвечает Бугров. — Хватит сопли на кулак наматывать.
— Козлина, — скривившись, обзывается Элен, но уже беззлобно.
— Смешно, — кровожадно ухмыляется Бугров и вновь начинает набивать желудок.
— Тронешь Катю, будешь иметь дело со мной, — предупреждает она.
— Как страшно. Я уже сижу на том, что съел вчера.
— Фу, — морщусь я, перестав жевать.
— Остряк, — язвит Элен.
— На всякий случай уточню. Вчера мне пожрать так и не удалось.
— Я поняла, ковбой, — закатывает глаза Элен. — Но я серьезно, Бугров. Это всего лишь тачка. Не тронь девочку.
— Я… — Бугров проглатывает ругательство и повышает голос: — Кто по-вашему⁈
— Не кричи, — прошу я тихо, а он раздраженно выдувает.
— Я ничего ей не сделаю, — чеканит он. — Разговор закрыт.
— Ты взяла ее обратно? — негромко интересуюсь я.
— Нет. Я уволила всех, — удивляет Элен и с равнодушным лицом начинает кушать.
Мы с Бугровым обмениваемся обеспокоенными взглядами.
— И… чем ты будешь заниматься? — осторожно спрашиваю я.
— У меня столько бабок, что можно до конца жизни плевать в потолок, — отмахивается она. — Не волнуйся за меня, дорогая. Заведу себе мальчика, будет стоять рядом со мной с опахалом и кормить фруктами. Красивого такого, поджарого. Как этот, — ухмыляется она, кивнув на Бугрова. — Только помоложе.
— Вызывайте санитаров, — ворчит Бугров. — План есть, Элен? — строго спрашивает он.
— Есть, — с неохотой отвечает она. — Не нуди. Лучше расскажите, как продвигается ваше импровизированное расследование.
— На финишной, — кратко обрисовывает ситуацию Бугров.
— Я хочу его голову, — невзначай говорит Элен. — Кем бы он не оказался. Я заплачу.
Бугров смотрит на меня, а я отвожу взгляд, делая вид, что оглохла. Лучше не думать. Но, увы, не выходит.
В голову настырно пробираются воспоминания о том разговоре с отчимом, когда я узнала о роде деятельности Бугрова. Я отчетливо помню свою оторопь. Помню, как осудила. Как поставила штамп — «безнравственно». Бесчеловечно.
Но теперь… что заслуживает человек, лишивший жизни близкого? Какой кары жаждет мое израненное сердце? Насколько черны мои собственные мысли? Возмездие или правосудие? Так легко вешать штампы, стоя в стороне. Но когда ты в эпицентре своего горя, оправдания находятся сами собой, а обстоятельства играют слишком большую роль.