Блестящие, почти черные волосы развеваются по загорелым плечам Бейли Дженсен.
Она стоит к нам спиной, наклоняясь, чтобы вытащить стаканы из маленькой моющей машины за стойкой.
— Полагаю, тебе стало комфортно. И тебе не помешало бы немного командования, старик. Сидишь здесь и каждый день меня донимаешь.
— Я ничего такого не делаю. Я к тебе совершенно любезен. Один из немногих, кто, я думаю.
Она разворачивается, держа в руке белое полотенце, и указывает на своего единственного клиента в тихом баре.
— Ты. И я считаю тебя другом, поэтому я говорю тебе каждый день, что ты пьешь слишком много.
Ее взгляд устремляется на меня, темные глаза расширяются от удивления, словно она не слышала, как я подошел сквозь кантри-музыку и гул посудомоечной машины.
— Если я остановлюсь, ты останешься без работы. А может, даже и без друга.
Гэри разговаривает с ней так, словно не заметил моего присутствия, но она отвечает ему, не отрывая от меня взгляда.
— Я могу с этим жить, Гар.
Она замолкает, высовывая язык из приоткрытых губ.
Полные, блестящие губы.
— Бо Итон. Рада тебя видеть.
Мужчина поворачивается, теперь уже предупрежденный о моем присутствии.
— Ну, черт, это же Бо Итон, не так ли? Здоровяк, не так ли? — невнятно говорит Гэри, и свободная рука Бейли бросается вперед, чтобы смахнуть ключи со стойки.
Глаза Гэри закрываются, и он стонет.
— Каждый чертов день.
— Ага. Каждый чертов день. — Она засовывает их в задний карман, а затем возвращается к посудомоющей машине, где скопилась стеклянная посуда.
— Бо, что тебе принести? Кто-нибудь присоединится к тебе? Наверное, хочешь твой любимый диван, да?
Я сглатываю и смотрю на диван, где мои братья, друзья и я насладились многими вечерами. Такое ощущение, что там сидит другая версия меня. Новый Бо сидит в баре с застенчивой соседкой, которая носит пару кислотных Levi's лучше, чем кто-либо, кого он когда-либо видел.
И грустный городской пьяница.
— Нет, сегодня только я. Я буду то, что пьет Гэри.
— Buddyz Best для городского героя! — Гэри хлопает ладонью по барной стойке, и я вздрагиваю от внезапного шума. От этикетки. Я могу рухнуть под тяжестью всех, кто смотрит на меня, словно я стою на каком-то пьедестале. Все всегда следят за мной.
Я смотрю на его обветренную руку, прижатую к полированному дереву барной стойки. Мои глаза закрываются на мгновение, и я провожу языком по задней стороне зубов, чтобы не скрежетать коренными зубами. Когда я поднимаю взгляд, заставляя себя вести себя непринужденно, Бейли нахмуривает брови, темные зрачки впиваются в мое лицо, как будто она все поняла. Плоская улыбка, которую я натягиваю на губы, кажется, не производит на нее впечатления. На самом деле, прежде чем она отворачивается, чтобы налить мне пенистую пинту, ее голова едва заметно качается, словно она разочарована.
Я снова скольжу взглядом по ее телу, и я напрягаю мозг, пытаясь вспомнить, когда я видел ее в последний раз. Она всегда была милой, застенчивой маленькой Бейли Дженсен. К сожалению, родилась в самой неуважаемой семье в городе. Ее отец и братья занимались всем этим — наркотиками, тюрьмой, воровством, — а ее мама сбежала много лет назад.
Хуже всего то, что их земля граничит с нашей. Я вижу это из своего дома на ранчо, прямо на другой стороне реки, где я поставил забор из колючей проволоки, чтобы эти придурки знали, куда им возвращаться.
Но Бейли всегда была другой в моих глазах.
Я всегда ее жалел, всегда чувствовал, что защищаю ее издалека. Эти взгляды, шепот. Я представляю, как ужасно жить в маленьком городке, где почти у каждого жителя есть история о твоей семье. Поэтому я всегда был с ней добр. Она мне нравится — нет причин не любить — хотя я едва ее знаю.
Она работает в The Railspur уже много лет, я просто... не могу вспомнить сколько. Не могу решить, достаточно ли лет прошло, чтобы я заметил, как сегодня задралась ее майка, обнажая кожу на ее плоском животе. Или чтобы я подумал о том, как ее идеально круглая грудь так хорошо поместилась бы в моих руках.
— Как давно ты здесь работаешь, Бейли? — спрашиваю я, наблюдая, как ее плечи немного напрягаются, когда я это делаю.
Она прочищает горло.
— Чуть больше четырех лет. Начала в восемнадцать.
Двадцать два.
Блядь. Мне тридцать пять, а это значит, что я был подростком, когда — я отмахиваюсь от этой мысли и опускаю глаза, когда она бросает передо мной подставку под стакан, а затем пинту золотистого лагера с белой пеной, переливающейся через край.