Взгляд, который замирает между нами.
Когда я подмигиваю ей, она становится нежно-розовой и отдергивает руку, словно прикоснулась к чему-то раскаленному. Затем она возвращается к работе. А я всю ночь пью ромашковый чай и наблюдаю, как посетители таращатся на огромный камень на пальце Бейли. Они слишком ошеломлены, чтобы задавать вопросы, но слишком невежливы, чтобы отвести взгляд.
Каждый раз, когда она ловит чей-то взгляд, я вижу, как уголки ее рта дергаются, прежде чем она сжимает губы и отводит взгляд.
И это делает кольцо стоящим своей смехотворной цены. Я копил деньги годами и никогда не был уверен, на что хочу их потратить.
Это казалось достойной инвестицией.
Я вскакиваю в постели, готовый к борьбе, но простыни, запутавшиеся вокруг моей талии, останавливают меня. На мгновение меня охватывает паника. Мне нужно бежать, нужно, чтобы мои ноги двигались, но они предают меня, оставляя меня беспомощным. Я измотал свое постельное белье таким образом, который не имеет смысла, если только я не борюсь с ним изо всех сил. Моя подушка влажная от пота, а моя кожа скользкая от него.
Мои ноги горят, как будто я только что прошел по огню.
Каждый чертов раз, сейчас 2:11 ночи.
— Блядь. — Я падаю, прижимая основания ладоней к суставам, сосредоточиваясь на стабилизации дыхания.
Сон всегда один и тот же.
У меня одно и то же желание бороться, бежать, броситься в бой, но мое тело подводит меня, и в итоге я ползаю или волочусь. Я всегда в пустыне. Мика всегда рядом, на грани смерти.
И я всегда чувствую, что мне нужно его спасти.
Неважно, что я его спас. Мой мозг возвращает меня к этому чувству чистой беспомощности, вечной высокой тревоги без передышки. Пока мы жили в пещере две недели, я подавлял эти эмоции, но они преследуют меня сейчас.
Я сбрасываю простыни. Даже с кондиционером я изнываю от жары. С тех пор, как я нашел Бейли в реке той ночью, я фантазирую о том, как окунусь в холодную воду и охлажу это фантомное жжение, которое кажется слишком реальным. Я фантазирую о том, как достаточно расслаблюсь, чтобы чувствовать себя в безопасности, делая это.
Теперь меня тянет к реке. Я все время оказываюсь там, не совсем помня путь, по которому я пошел, или когда я пришел.
Может, это вода. Может, это темнота.
Может, это Бейли.
Неважно, что это, я снова иду туда сегодня вечером. Я даже не заморачиваюсь с носками. Когда я спускаюсь по тропинке к берегу, мои ноги словно горят, свежепересаженная кожа трётся о ткань внутри моих ботинок.
Когда я почти добираюсь до дна, я уже не один.
На другом берегу ручья, напротив берега реки, сидит Бейли в том же самом вычурном белом хлопковом платье, которое она носила на работе сегодня вечером. Её щека покоится на скомканном свитере, закрывающем гребень её согнутых колен. Её руки плотно обхватывают голени. Как будто она пытается стать как можно меньше.
В лунном свете я вижу, как сверкает ее кольцо.
— Бейли? — зову я ее по имени, хотя уже знаю, что это она.
Ее голова резко поднимается, тело напрягается. Затем ее рука взлетает, один палец к губам, показывая мне международный символ «заткнись нахуй».
Я мгновенно настороже, мой пульс резко подскакивает до уровня, который был после моего повторяющегося кошмара. Я крадусь вниз по остальной части холма, производя как можно меньше шума на каменистом берегу. Когда я добираюсь до воды и смотрю на нее, ее глаза широко раскрыты. Тело неподвижно.
Я собираюсь что-то сказать, но она снова постукивает пальцем по губам.
Ее сигнал привлекает мой взгляд к воде. Мои белые кроссовки касаются водной линии.
Логично, что я знаю, что мои ноги зажили. Мне дали добро на плавание — на жизнь, — но я просто не могу избавиться от тревоги.
Внезапно я столкнулся с вопросом, чего я хочу больше. Достичь Бейли? Или крепко держаться за свою тревогу?
Это не тот вопрос, над которым мне нужно долго думать. Я не уверен, что думаю вообще перед тем, как войду в холодную воду, чтобы добраться до нее, совершенно не заботясь о себе.
Это очень свойственно мне. Вот почему я там, где я есть.
В отличие от Бейли, даже в самой глубокой точке я могу дотронуться. Поэтому я иду, продираясь по воде, пока не выхожу мокрым на другой стороне. Взгляд Бейли застревает на моих ногах, когда я шагаю к ней.
Я стараюсь не обращать внимания на натирание от махрового материала внутри кроссовок Adidas.
Но как только я падаю на илистую землю рядом с ней и прислоняюсь спиной к набережной, я снимаю их. В темноте ожоги кажутся менее агрессивными. Они пятнистые, немного перекрученные на швах, где новая пересаженная кожа встречается со старой, но менее красные, теперь более блестящие.