— Как дела, солдат? — спрашивает Бейли, упираясь бедром в ледяной колодец, чтобы повернуться ко мне лицом. Она скрещивает руки и слишком пристально меня разглядывает, словно чувствует, что что-то не так.
Я смотрю на нее, рассеянно размышляя, сколько веснушек усеивает ее нос.
Интересно, появляются ли они только летом или остаются на всю зиму. Я никогда не смотрел на нее достаточно близко, чтобы заметить. Одна из них прямо над ее губой, и я почти уверен, что она там всегда.
Я отвожу взгляд и смотрю на танцпол, видя всех членов моей семьи вместе. Приятно видеть их счастливыми. Я заставил их всех пройти через столько. И все же я делаю большой глоток газировки, оглядываюсь на Бейли и говорю:
— Я борюсь.
Она кивает.
— Доверься своей борьбе, Бо.
— Что это значит?
— Если мы боремся, мы все еще в движении, да? Направляясь куда-то лучше. Это то, что я все время себе говорю.
Моя грудь сжимается. Я не хочу, чтобы Бейли боролась.
Я там, где я есть, по своему выбору. Она там, где она есть по рождению. Это кажется глубоко несправедливым.
Но я все равно поднимаю свой бокал за нее.
— Я буду приветствовать это. Борьбу вместе.
Она легко смеется и поднимает свой напиток из-за бара, чокаясь своим бокалом с моим.
— Так точно менее одиноко.
Это простой обмен. Вероятно, ничего примечательного для обычного человека, кроме двух сочувствующих людей.
И все же, зная, что у меня есть что-то общее с Бейли, мне мгновенно становится легче.
Хотелось бы, чтобы это была она, с которой я танцевал там.
Некоторые люди могут посчитать голубое небо и щебетание птиц очаровательными.
Запах свежего горного воздуха и все такое. И, может быть, я неблагодарен — это вполне возможно — но очарование полностью теряется для меня.
— Бо?
Голос моего старшего брата врезается в мои мысли, когда я сижу на спине лошади, глядя через хребет на долину коров, которые все выглядят чертовски одинаково. Они выглядят одинаково, они едят одно и то же каждый день, они следуют друг за другом почти слепо.
Все в их существовании кажется очень простым. Даже скучным.
И все же они все кажутся счастливыми.
Я хотел бы быть коровой. Хотел бы я найти немного радости в однообразии жизни на ранчо. Вместо этого я беспокойный и извиваюсь. Запертый под поверхностью идеально ухоженного фасада, который я надеваю на благо всех вокруг.
Они хотят, чтобы со мной было все в порядке. А я не такой. Не совсем. Я хочу, чтобы они думали, что я в порядке. Но в эти дни? В последнее время я плохо сохраняю прикрытие.
— Бо! — голос Кейда теперь по-настоящему зол, и я слышу в нем опасность. Если бы я был его сыном, Люком, я бы дрожал от страха.
Но я не такой.
Поэтому я медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на брата.
— Ты одет как какой-то эмо-ковбой. Почему ты весь в черном в такой жаркий день?
Он качает головой в недоумении.
— Ты не слышал, как я с тобой разговаривал?
Я услышал свое имя, но больше ничего.
— Извини, просто немного потерялся, наслаждаясь видом. Голубое небо, щебетание птиц. — Я машу рукой в сторону горизонта. — Приятно.
Мой брат моргает, явно не зная, что сказать дальше. Его ресницы такие темные, что он почти напоминает мне корову своей медленной, ленивой манерой, которой он мне моргает.
— Эй, почему у коров такие длинные ресницы? — спрашиваю я, резко переключая тему.
Он хмурит брови в мою сторону под козырьком кепки.
— Что?
— Их ресницы. Они просто чертовски длинные. В чем смысл?
Какой смысл во всем этом?
Слова всплывают в моей голове. Но за ними тут же следует мудрость Бейли с прошлых выходных. И это заставляет мои губы слегка приподняться.
Доверяй своей борьбе.
Так и есть. Я верю, что есть совершенно веская причина, по которой мой мозг должен знать о коровьих ресницах.
Кейд прочищает горло. Я явно сбиваю его с толку. И он делает то, что делает моя семья, когда они угождают мне, независимо от того, насколько смешно я себя веду. Ходит вокруг меня на цыпочках, как будто мне помогает, когда они каким-то образом удовлетворяют каждый мой каприз.
Не как Бейли, который на каждом шагу меня достает.
— Это просто для защиты их глазных яблок. Пыль, дождь, насекомые. И все такое.
— Хм. — Я кладу руки в перчатках на луку седла и смотрю вниз на всю эту тупую толпу. — Я должен был это понять. Теперь, когда ты это говоришь, это кажется очевидным.