Где-то между этими произведениями человеческой мысли разместилась стройная система уголовной, гражданской, административной, моральной и прочей ответственности.
Психологи говорят, что чувство ответственности должно покоиться на гранитном пьедестале сознательности. Ребенок должен знать, что бросать фарфоровые чашки на пол — нехорошо, и воздерживаться от таких поступков. Отец ребенка должен знать, что бросать свою жену с детьми очень плохо, и никогда этого не делать. Начальник отца ребенка должен знать, что увольнять людей без всяких причин — противозаконно, и не поступать так.
Но жизнь, как всегда, вносит свои поправки.
Впервые человек сталкивается с этим в раннем детстве, когда за разбитую чашку его лишают сладкого. Потом встречаются и случаи посложнее, но основной механизм процесса все тот же: если ты виноват в чем-нибудь, надо отвечать. И тут уж можно остаться не только без сладкого…
Как часто мне хочется перейти улицу не там, где надо, купить газету без очереди, опоздать на работу, не сдать в срок статью, бросить все и уехать куда-нибудь на недельку…
Но я себя сдерживаю, беру себя в руки, не даю себе воли… И это очень трудно. Вы сами это хорошо знаете.
А вот если я стану вас уверять, что мое чувство ответственности питается одной только сознательностью, можете мне не поверить. Конечно, сознательность — великое дело, но, кроме того, я знаю, что за нарушение правил уличного движения положен штраф. И недооценивать его воспитательное значение нельзя.
То же самое и у других. Директор завода знает, что за невыполнение плана он может получить выговор. Отца-беглеца заставят платить алименты, хулигана осудят на пятнадцать суток. И это очень хорошо, потому что мы еще не окончательно доросли до того, чтобы руководствоваться одной только высокой сознательностью.
В этом меня убеждает хотя бы пример из жизни директора химического НИИ Федора Васильевича Тонконогова.
Как видите, само название должности — «директор» — наводит на мысль, что Федор Васильевич в своем деле человек не только глубоко сознательный, но и ответственный. Но вот речь зашла не о деле, а о человеке, и тут химия чувств Тонконогова дала отрицательную реакцию. А лакмусовой бумажкой в этой реакции послужила бумажка об увольнении из института механика-инструментальщика Степана Степановича Горшкова. Она была подписана директором вопреки элементарным понятиям о справедливости и нормам трудового права.
За несколько дней до этого Горшкова понизили в должности. Он лично связал это обстоятельство со своим отказом принять участие в ремонте собственной директорской автомашины. Другой бы на месте Федора Васильевича, может, и действовал бы более тонко, стал бы придираться по мелочам, выносить взыскания. А этот не захотел канитель разводить и сразу издал приказ о понижении. Я не сомневаюсь, что сотвори такую штуку с любым из нас, мы бы ни за что с этим не согласились.
Не согласился со своим понижением и Горшков. Он подал заявление в местком, а сам на работу по новой должности не вышел. И правильно сделал. Потому что нечего всякому беззаконию потакать. Тем более, что он имел на это полное право. Согласно трудовому законодательству.
Но директор института то ли не был с этим законодательством лично знаком, то ли признавал его не в полном объеме, то ли престиж начальства не захотел попусту ронять, но он взял да и уволил Степана Степановича из института за… прогул.
Ну что бы мы с вами сделали в подобном случае? Конечно, обратились бы в суд. И суд бы нас восстановил. Потому что нечего всякому беззаконию потакать…
Восстановил суд и Горшкова.
И тут Федор Васильевич взыграл. Свое чувство сознательности он вынул из левого бокового кармана и переложил в несгораемый ящик. Чувство ответственности, которое он носил вместо жилетки, аккуратно разгладил, повесил на плечики и убрал в шкаф.
Освободившись таким образом от стеснявших его движения атрибутов, он размахнулся и подписал приказ о предоставлении Горшкову не прежней должности, а совсем другой, для которой тот заведомо не имел нужной квалификации. С таким же успехом его можно было назначить и машинистом электровоза, и главным врачом стоматологической поликлиники, и космонавтом, и сталеваром, и вообще кем угодно. И поскольку Горшков для новой работы заведомо не годился, его через две недели опять уволили из института «ввиду обнаружившейся непригодности».
Вот что бывает, когда такие люди, как Тонконогов, себя не сдерживают, не берут себя в руки, дают себе волю. А потом гуляют и не мучаются, дышат свежим воздухом и не переживают.