Я шел за своим старшим братом Дмитрием через танцпол, тела расступались перед нами, пальцы дергались, потому что я думал только о том, как бы достать пистолет и пристрелить очередного пьяного придурка, который ударит меня локтем.
Наконец мы добрались до подсобки, и, как только за мной закрылась дверь, я прислонился к ней, скрестив руки на груди, кожаная куртка натянулась на груди, а рука оказалась рядом с пистолетом, засунутым в кобуру на боку.
Дмитрий молчал последние двадцать минут, с тех пор как мы узнали, что у нас под носом завелся чертов предатель. Я чувствовал, как от него исходит напряжение и агрессия.
Мой брат подошел к обшарпанному деревянному столу напротив двери, на одной стороне которого лежала стопка бумаг, а остальные были разбросаны по поверхности. Серый, старый, как чёрт, стул за ним был придвинут к стене, большое чёрное пятно и три дырки на спинке — невероятное воспоминание, которое заставило меня ухмыльнуться тому, как оно туда попало.
Из-за меня. Из-за того, что я пристрелил ублюдка, который сидел в нем в прошлом году. Этот пидарас вел нашу бухгалтерию и наживался на нас.
Я позаботился о том, чтобы покончить с этой проблемой очень быстро. И каждый раз, глядя на почти черное пятно, оставшееся после того, как я всадил ему в грудь три пули, я испытывал острое наслаждение.
— Где он? — Дмитрий наконец заговорил, его голос был глубоким, грубым и наполненным чертовски сильными эмоциями.
— Его везут, Пахан, — сказал Владислав, держась в стороне, сцепив руки за спиной и приняв позу хорошего и верного солдата.
А этот урод, которого к нам привели? Тупой придурок еще и воровал у нас. Но это была даже не самая большая проблема. Если бы это был единственный вопрос, который возник, я бы привел его в пример, отрубив ему руки.
Но нет, этот ублюдок еще и передавал сведения нашим врагам, заключал гребаные сделки в подворотнях, чтобы набить карманы и обзавестись связями. Уёбок действительно думал, что мы об этом не узнаем.
Так что теперь меня ожидали не только отпиленные руки, но и чертовски много других болезненных вещей, которые я бы сделал, чтобы исправить ситуацию.
В этом мы отличались. Дмитрий позволял эмоциям управлять собой. Хотя я не был гребаным социопатом по определению, но я чертовски хорошо знал, как держать свои эмоции под контролем и не снимать маску.
Проявлять эмоции было опасно, а в нашем мире это было не что иное, как слабость.
Дмитрий стоял к нам спиной, его руки были засунуты в передние карманы темных джинсов. Он уставился на стену, к которой был прикреплен неактуальный календарь.
Мы все молча стояли и ждали, когда же появится этот недоделанный кусок дерьма.
Я уставился на брата, который оставался неподвижным, словно камень, его тело было напряжено, от него исходила блядски опасная энергия.
Я был рад, что он взял на себя обязанности Пахана Братвы в нашем городе Десолейшен. Потому что, несмотря на его неумение сдерживать эмоции и сохранять хладнокровие в условиях стресса, его гребаный ум был подобен произведению искусства. Все критическое мышление и извращенные сюжетные ходы.
Этот ублюдок был чертовым гением.
— Мы ожидали этого, — сказал Дмитрий и повернулся ко мне лицом.
Я ничего не ответил, зная, что он говорит о предателе и о том, что привело к этому. Наш отец был настолько поглощен жадностью и борьбой за власть, что не замечал происходящего прямо перед его носом. Но мы видели все, поэтому после того, как его убрали, увидели, как меняются ряды.
В нашей собственной организации были выродки, которые пытались пойти против нас, а поскольку они пытались побыстрее провернуть дело, то становились небрежными. Когда ты торопился, вот тогда-то и начали случаться ошибки… вот тогда-то тебя и ловят.
Как, например, случилось с гаденышем, который сегодня умрет от наших рук.
— В Братве наверняка найдутся те, кто будет сопротивляться смене руководства.
Я хмыкнул в знак согласия.
Хотя мы не подтвердили, что именно мы наняли Арло Милковича, чтобы тот расправился с нашим отцом, мы также не отрицали этого. Ни для кого не было секретом, что отец не испытывал к нам особой любви.
Мы были для него лишь пешками, которыми можно было пользоваться, фигурами, которые можно было передвигать на шахматной доске его извращенной версии жизни.
И он, черт возьми, использовал нас.
Я знал, что он работал над продажей нашей младшей сестры — брак по расчету с высокопоставленным русским, который погубил бы ее самым развратным образом. А еще были мы с Дмитрием, которых избивали и разрывали на части, «закаляя» для мира, в котором мы жили, руками нашего отца.