— Но что? — я попыталась сесть, но задыхалась от боли: бок горел, пылал, словно меня сжигал огонь.
— Эй, эй, эй, — сказала она и решительно покачала головой. — Оставайся на месте. Ты испортишь работу доктора, а потом это разозлит Николая, и он либо убьет кого-нибудь, либо снова надерёт Джио задницу.
Я замерла, а Клаудия захихикала.
— Когда Джио только приехал, он ворвался сюда, как будто его задница в огне. Ты проснулась, но была не в себе. Начала метаться по кровати. Николай вытащил его за горло, надрал ему задницу в коридоре и сказал, что если в следующий раз он причинит тебе боль — даже ненароком, — то пустит пулю в каждую из его коленных чашечек, — Клаудия закатила глаза и выдохнула. — Мужчины, — она произнесла это слово так, будто оно все объясняло, и я улыбнулась.
Я не помнила, чтобы Джио приходил сюда или буянил. Но это было неважно. Чем дольше я вглядывалась в ее лицо, тем больше понимала, что что-то не так. Действительно не так.
— Расскажи мне, — прошептала я.
Она выдохнула и бросила тряпку в маленькую миску на прикроватной тумбочке.
— Франческа выпустила три пули. Одна из них попала тебе в бок, но, к счастью, Николай сработал быстро и привел русского врача. Он был весь в твоей крови, — ее лицо побледнело. — Он зажал рану и был единственным, кто не сошел с ума. По его словам, если не будет инфекции и ты не будешь перенапрягаться, то быстро поправишься.
Я закрыла глаза и облизнула пересохшие губы.
— Но? — я знала, что это еще не все.
— Первая пуля попала в отца, а последняя — в Франческу, и она тоже мертва.
Я медленно открыла глаза и уставилась на сестру.
— Отец мертв.
Я ждала, что меня охватит шок от этого, горе, печаль от потери родителя. Но… ничего не было.
Она посмотрела на свои руки, сплетенные пальцы на коленях.
— Это плохо, что я ничего не чувствую? — ее голос был низким, напряженным.
— О, Клаудия, — я крепче сжала пальцы на ее бедре, пока она не подняла на меня взгляд. — Я тоже ничего не чувствую, — я опустила голову на подушку и уставилась в потолок. — На самом деле, — резко ответила я, — я рада, что он исчез.
Я должна была чувствовать себя черствой, говоря это, но в данный момент чувствовала себя настолько оцепеневшей, что не хотела поднимать эту тему. Не хотела говорить о своем отце и о том, что он сделал с Франческой.
Ведь если бы я не остановила ее, она бы застрелила Клаудию, может быть, даже мою мать, а может быть, и Николая, если бы была достаточно быстрой. Я была рада, что все случилось так, как случилось, потому что иначе все было бы гораздо хуже.
Я закрыла глаза и медленно вдохнула через нос.
— Он был ублюдком. Жестоким и бессердечным и заслужил то, что получил, — я крепко зажмурила глаза и почувствовала, как кислота поднимается к горлу. — Франческа лишилась рассудка, запуталась в горе и любви к куску дерьма, который никогда не мог дать ей ту любовь, которую она заслуживала, — я протерла глаза руками, в груди все сжалось. — Как мама?
Услышав вздох Клаудии, я открыла глаза и посмотрела на нее.
— Она в порядке. Потрясена, но уверена, причина не в том, что она видела, как отец истекает кровью в фойе, — она шутливо рассмеялась и покачала головой. — Наверняка она пытается переварить все, что рассказала ей Франческа, хотя мы с тобой прекрасно знаем, что он не был святым и явно не воспринимал свои брачные клятвы всерьез.
Она провела рукой по лицу, и я впервые заметила темные круги под ее глазами.
— Не могу поверить, что у него был роман с Франческой, и когда они начали, она была так молода, — Клаудия сделала гримасу отвращения. — И ребенок, Амара… — она посмотрела на меня грустными глазами. — Она была беременна. Возможно, ребенком от отца…
— Эй, давай не будем думать обо всем этом. Потому что в конце концов это не имеет значения. Что сделано, то сделано.
— Он мог выжить, — прошептала Клаудия, широко раскрыв глаза.
— Что ты имеешь в виду?
Она вытерла губы и посмотрела на закрытую дверь спальни.
— Отец, — она снова посмотрела на меня. — Он мог бы выжить, но Николай не позволил доктору, которого привез, помочь. Николай потребовал, чтобы он занимался только тобой, и велел всем оставаться на своих местах. Ни персонал, ни мы — никто не должен был звать никого на помощь. Он сказал, что обо всем позаботится.
Мое сердце заколотилось от такого откровения.