— Опасно. И, конечно, ты правильно поступил, — заверил его Филипп. — После трех лет заключения кто бы взялся действовать иначе?
Грегори посмотрел через террасу на поток машин, мчащихся по залитым неоновыми отблесками мостовым. Нищие, сидевшие вдоль тротуара, клянчили у прохожих мелочь.
— Филипп, ты не представляешь, какой стала Европа. По меньшей мере пять процентов населения нуждаются в стационарном уходе. Поверь, мне страшно уезжать в Америку. В одном только Нью-Йорке с крыш прыгают примерно десять человек в день. Мир превращается в сумасшедший дом, одна половинка общества тайно торжествует, наблюдая страдания другой. Многие просто не сознают, по какую сторону решетки находятся. Тебе легче. Здесь традиции другие.
Калундборг согласно кивнул:
— Твоя правда. В деревнях центральной части страны веками придерживаются стандартной практики ослеплять шизофреников и выставлять их напоказ в клетке. Несправедливость распространена столь широко, что терпимость постепенно вырабатывается ко всем ее формам без разбора.
Молодой мужчина, высокий и чернобородый, в линялых хлопчатобумажных слаксах и пляжных сандалиях, прошел через террасу и положил руки на их столик. Глаза глубоко прятались подо лбом, вокруг губ темнели коричневые пятна, выдавая отравление.
— Кристиан! — сердито выдохнул Калундборг и, беспомощно пожав плечами, с тихим вздохом раздражения повернулся к юноше. — Мой дорогой, это продолжается слишком долго! Я не могу тебе помочь. И не проси, это бесполезно.
Молодой человек терпеливо кивнул.
— Дело в Мари, — произнес он негромким грубоватым голосом. — Я не в состоянии ее контролировать. Боюсь, она может сделать что-то с ребенком. Вы же знаете, послеродовая абстиненция…
— Чепуха! Я же не идиот. Ребенку почти три года. Если Мари дошла до нервного истощения, то это из-за тебя. Поверь, я не стал бы помогать, даже если бы получил на то разрешение. Ты должен излечиться самостоятельно, а иначе — крышка. У тебя уже хроническая зависимость. Вот и доктор Грегори может подтвердить.
Грегори кивнул.
Секунду-другую молодой человек мрачно смотрел на Калундборга, потом взглянул на Грегори и, повернувшись, побрел между столиками.
Калундборг налил себе еще вина.
— Они все неправильно понимают. Думают, наша работа состояла не в том, чтобы лечить от пристрастия, а в потакании ему. В их пантеоне фигура отца всегда великодушна и благосклонна.
— Именно это постоянно твердил Бортман. Психиатрия, по своей сути, беспредельно терпима, она поощряет слабость и безволие. Все ведь сходятся в том, что нет человека более прямого и чистосердечного, чем обсессивный невротик. Сам Бортман в этом отношении хороший тому пример.
Войдя в свой номер на десятом этаже, Грегори увидел уже знакомого чернобородого юношу, роющегося в его саквояже на кровати. Уж не шпион ли, подумал он, и не была ли встреча на террасе хитроумной ловушкой?
— Нашли, что нужно?
Кристиан закончил перебирать вещи и раздраженно столкнул саквояж на пол. Потом отступил от Грегори за кровать и обвел комнату жадным взглядом, задержавшись на верхних ящиках гардероба и настенных бра.
— Калундборг был прав, — спокойно заметил Грегори. — Вы только понапрасну теряете здесь время.
— К черту Калундборга, — негромко рыкнул Кристиан. — Работает не на тех уровнях. Думаете, я джазовый рай ищу? С женой и ребенком? Нет, не настолько уж я безответственен. У меня магистерская степень по юриспруденции. Получил в Гейдельберге. — Он прошелся по комнате, остановился и пристально посмотрел на доктора.
Грегори начал задвигать ящики.
— Ну вот и возвращайтесь к вашей юриспруденции. Болезней в мире предостаточно.
— Я уже сделал первый шаг. Вам Калундборг ничего не рассказывал? Я подал на Бортмана в суд — за убийство. — Видя, что доктор смотрит на него озадаченно, Кристиан пояснил: — Дело не уголовное, а гражданское. Мой отец покончил с собой пять лет назад после того, как Бортман вышвырнул его из коллегии адвокатов.
Грегори поднял с пола саквояж.
— Сочувствую, — сказал он без всякого выражения. — И чем закончилось ваше дело против Бортмана?
Кристиан уставился в темень за окном.
— Оно и не начиналось. Через какое-то время, когда я стал действовать им на нервы, меня навестили следователи из Всемирного бюро. Предложили навсегда убраться в Штаты. В Европу я приехал получить степень и теперь возвращаюсь. Барбитураты нужны мне, чтобы удержаться и не пытаться бросить бомбу в Бортмана.