Телепат уселся за стол, предоставив мне возможность подготовить ложе ко сну.
— Надо полагать, капитан чист? — поинтересовался я, заправляя полы простыни под матрас.
— Как стёклышко, — эхом отозвался Атейн.
— Вас это не смутило? Он оценивал нас, как парочку откормленных баранов, прикидывая, кому повыгоднее продать. Причём даже не пытался скрывать свои намерения.
— Душонка у него и впрямь низкая — что есть, то есть, — но в нашем случае господин Горт не держит камня за пазухой. По крайней мере на текущий момент времени.
Закончив возню с постельным бельём, я повернулся к столу. Переливаясь серебром в свете лампы, на нём лежал перстень. Тот самый, который я уже дважды лицезрел в не самых приятных для себя ситуациях и по вине которого я теперь находился здесь. Я перевёл взгляд на телепата — тот уставился на меня немигающим взором, и блеск в его глазах заставил меня поёжиться.
— Ваш выход, мастер Харат, — мой спутник поднялся со стула. — Нам позарез нужны зацепки.
Поравнявшись со мной, Атейн сжал моё предплечье — электроподобная волна пробежала по коже, а тело охватило уже знакомое оцепенение. В голове раздался гулкий баритон телепата:
«На случай, если нам придётся разделиться до прибытия в Цвейт, — идите в таверну „Сонный мерин“ и ждите меня там трое суток. Если не появлюсь — вы вольны поступать по собственному усмотрению».
Атейн отпустил мою руку и как ни в чём не бывало принялся заправлять постельное бельё. Меня подмывало задать уточняющие вопросы, но я сдержался, давая себе отчёт в том, что мой спутник не зря прибегнул к бессловесному способу общения. И, надо полагать, дал мне исчерпывающие инструкции.
Я занял освободившийся стул и принялся рассматривать кольцо, не прикасаясь пока что к нему. Крупный, я бы даже сказал, чрезмерно массивный перстень-печатка с первого взгляда напоминал увесистые кольца благородных аристократов, которым только дай волю — обвешают себя с ног до головы нелепыми побрякушками. Однако данный экземпляр отличался несвойственной дворянским перстням простотой, граничащей с заурядностью. Ни тебе искусной гравировки, ни драгоценных каменьев — девственно гладкая поверхность металла.
Ну и что в тебе такого особенного, что стоило жизни двум высокородным джентльменам столицы?
Венчавшая кольцо печатка показалась мне занимательной, и я взял перстень, чтобы получше рассмотреть её. Вытянутая овальная форма являла собой не что иное, как широко распахнутый глаз. Вот только я ни разу не встречал подобных глаз среди людей. Из зрачка в разные стороны выходило восемь зигзагообразных линий. Они простирались за пределы радужки, пересекали белки и упирались в края глазного яблока. Линии напоминали воспалённые капилляры, вот только их рисунок был необычайно симметричным.
«Хм…» — я попытался вспомнить, видел ли ранее подобный символ, однако память беспомощно развела руками.
Глаз с печатки подмигнул мне. На мгновение платиновое веко закрыло его и тут же поднялось.
«Что за?..» — я приблизил кольцо и вгляделся в края печатки, пытаясь отыскать скрытый выдвижной механизм.
Увы. Форма печатки не давала ни малейшей возможности спрятать подобную конструкцию. Тогда что я только что видел? Или дни тягостного ожидания в имении Атейна выжали меня настолько, что уже мерещится всякая дурь?
Я прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал на несколько секунд и начал медленно выдыхать, ощущая, как вместе с воздухом меня покидает отупляющая липкая усталость, а сознание проясняется. Так-то лучше. Я не торопился открывать глаза, наслаждаясь разливающимся по телу приятным тягучим ощущением. Мыслеобразы в голове на время стихли, даря вожделенный покой.
Моё внимание привлёк слабый приглушённый звук — будто ветер шелестел палой листвой или шумел в отдалении водопад. Звук постепенно нарастал, и, когда он обрёл явственную, чёткую форму, — я внутренне похолодел…
«Великие Древние, откуда?..»
Это был шёпот. Сбивчивый, невнятный, меняющий диапазон звучания от пронзительного фальцета до гудящего баса. Шёпот раздавался то сзади, то слева, а порой одновременно со всех направлений, тревожа разум и лишая самообладания. Он червём забирался под кожу, вызывая нестерпимый зуд, от которого хотелось разодрать одежду и расчесать тело до крови.