— Вы могли бы меня предупредить…
— И лишить вас добычи в разгар погони? — лукаво сверкнул глазами телепат. — Вы бы ни за что мне этого не простили! Знаю я вашу охотничью натуру.
— Какая нечеловеческая проницательность! — с наигранным удивлением прокомментировал я. — А ещё, признайтесь, вы хотели понять, чего я стою. Слухи слухами, но мы не на загородный променад всё же выбрались…
— Какая восхитительная… наивность! — хохотнул Атейн. — Если бы я не был уверен в вашей компетенции, дорогой Амадей, разговора в Мон-Мартэ не случилось бы. Или вы думаете, что старый хрыч настолько спятил от страха, что ухватился за первую попавшуюся соломинку?
— Бросьте, Рилас — отмахнулся я. — Для сбрендившего старика у вас чересчур острый взгляд и прекрасный аппетит.
— О, это у меня с детства, — расплылся в улыбке телепат. — Маман любила за чаем рассказывать историю, как у неё родился до странного тихий младенец, который и не думал плакать, а только глядел на всех так серьёзно, будто это они несмышлёные дети, а он — повидавший жизнь мудрец.
Мы неспешно прогуливались по палубе. Погода выдалась хоть и прохладная, но солнечная, и я с наслаждением подставлял лицо ещё тёплым лучам и освежающему ветру, пахнущему солью и влажной древесиной. Монотонно гудела паровая машина, весело шумели гребные колёса, унося корабль всё дальше от беспокойной Рузанны, но, увы, навстречу отнюдь не безмятежному будущему.
Мы проследовали мимо рулевой рубки, где за штурвалом дежурил уже знакомый нам Гривс. Он приветственно помахал нам и вновь обратился во внимание, вглядываясь в приборную панель. Мы остановились на корме, где было не так шумно, и какое-то время стояли молча, занятый каждый своими мыслями и созерцая колышущуюся лазурную гладь.
— Те двое из вашего кошмара — близкие вам люди? — огорошил меня вопросом Атейн.
Я продолжал смотреть на море, стараясь не выказывать охватившей меня досады, и лишь сильнее сжал планширь фальшборта.
— Были близкими…
— Прошу прощения, что разбередил старые раны, — мягко произнёс телепат. — Мне показалось это важным в контексте нашего с вами дела. Предощущение, ничего более… Впрочем, выбросьте из головы, — резко свернул тему Атейн. — Одержимость распутать этот узел лишила меня остатков такта, которые не успела похоронить служба при дворе.
— Я думал, подобная деятельность, напротив, обостряет чувство такта, — непосредственность телепата вызвала улыбку. — Как иначе выжить в этом рассаднике лицедейства и подковёрных игрищ?
— Вы ошибаетесь, мой друг, — ответил телепат, и лёгкая тень скользнула по его лицу. — Но, право, не хотелось бы отравлять такой прелестный день ядом давно минувшего.
Я смотрел на его открытую улыбку, резко очерченные скулы, искрящиеся жизнью пронзительно-серые глаза и не мог отделаться от чувства, что передо мной стоит отец. Внешностью Атейн мало чем походил на того отца, образ которого сохранился в моей памяти. Но нечто другое, проявившееся в нём в этот миг, до боли напомнило рано ушедшего родителя.
— Мы с родителями жили в небольшом имении на южной окраине Рузанны. В ту ночь я очнулся в полумраке на полу гостиной. Стояла гробовая тишина, лишь слабый не то шелест, не то шёпот нарушал её. Ночная рубашка промокла и неприятно липла к телу. Тяжёлый металлический запах в носу вызывал дурноту. Я попытался встать, но поскользнулся и едва снова не растянулся на полу. Весь паркет подо мной был в чём-то тёмном и склизком на ощупь. Странный звук усилился, и теперь я чётко различал шепчущий на разные лады голос. Я огляделся, чтобы найти его источник, но в комнате никого не было. Зато я заметил другое. Слева в нескольких шагах от меня неподвижно лежали два тела. Отец и мать. Я не сразу понял, что они мертвы, — Древние побери, мне было всего лишь пять! Я начал окликать их, а видя, что они не реагируют, подошёл и стал тормошить. Они болтались в моих руках как тряпичные куклы, а я всё звал их, пока не охрип и слёзы не заволокли дымкой очертания их тел. Мои руки были по локоть в крови, а невыносимый шёпот, казалось, сейчас разорвёт мою голову. Затем я, видимо, потерял сознание.
Пришёл в себя оттого, что меня грубо трясли, светили чем-то ярким в глаза и задавали непонятные вопросы. Оказалось, что это были полицейские. Когда поняли, что в таком состоянии от меня ничего не добиться, посадили под присмотром констебля в спальне. Через какое-то время появился мой дядя, который в то время находился по делам в столице. Он переговорил с глазу на глаз с инспектором и увёз меня в гостиницу. Затем мы несколько раз ездили в управление полиции, беседовали со следователем. Увы, я ничем не мог помочь, память о событиях той ночи до моего пробуждения в луже крови напоминала чистый лист. После похорон дядя забрал меня с собой в Карель, надеясь оградить от пережитого ужаса.