Старик был сновидцем-исследователем, я — ищейка… И неважно, что он искал древние артефакты, а моя специализация — люди: мы оба заточены на поиск… поиск…
Я надел на палец кольцо и, сложив руки на животе, прикрыл глаза. Едва слышно шепнул одно-единственное слово: «Дор-Астан».
Тело после чая размякло, как после хорошей бани, что мне в данном случае было только на руку. Поддавшись обволакивающей дремоте, я опрокинулся сознанием внутрь и завис на границе между сном и бодрствованием.
Мысленно издал серию коротких свистящих звуков. Ответ пришёл тотчас же. Где-то надо мной заклекотало часто-часто, и через несколько мгновений на мою руку опустился сизокрылый сапсан. Птица недовольно била крыльями и косилась на меня чёрным кружком глаза, а когда я попытался погладить её, едва не цапнула клювом.
Я осуждающе уставился на сапсана, но его это, похоже, ничуть не трогало. В такие моменты я с сожалением констатировал, что этого дубля я, судя по всему, создал из той части своего сознания, куда сам старался заглядывать пореже. Уж больно своенравной и обидчивой получилась птица. Такой взгляд мне доводилось не единожды наблюдать в отражении большого овального зеркала в своём кабинете.
— Ладно, не ворчи, — примирительно сказал я и материализовал в руке кусок свежего, сочащегося кровью мяса. — Держи.
Гордая птица сделала вид, будто ничего не заметила, но, покрутив головой, всё же соизволила притронуться к угощению.
Природа дублей — свет чистого сознания, выделенного его хозяином ради определённых узконаправленных задач, как-то: поиск, защита, передача информации и прочее. Рарога я создал прирождённым охотником, способным выследить кого угодно и найти пути там, где на первый взгляд их не было вовсе. В моей профессии такой помощник был ощутимым подспорьем, позволяя вести дело в режиме многозадачности. И, как всякий дубль, он не нуждался в ужимках типа словесного общения и овеществлённой пищи. Это я разбаловал его своим чересчур человеческим отношением, и птица с удовольствием села мне на шею. Что поделать, слаб человек, особенно в замкнутом кругу одиночества. Всё норовит утащить свои привычки туда, где им вовсе не место…
Мясо исчезло из моей руки с поразительной скоростью, и теперь Рарог деловито чистил перья.
— Ну всё, дружок, — одёрнул я птицу, — будет тебе наводить красоту, самочки твоего вида здесь не летают.
Сапсан протяжно заклекотал, высказывая всё, что думает обо мне, однако же подобрался и теперь выжидательно глядел на меня.
— Ищи! — я подбросил Рарога вверх, и тот стремительно понёсся куда-то в зыбкую серую даль.
Я тут же слился сознанием с дублем и теперь взирал на окружающее его глазами. Пространство междумирья, которое для меня выглядело грязно-белёсой однообразной массой, обрело цвет и движение. Под нами бурлило фиолетовое море, вскидываясь редкими протуберанцами. Хоть до нас они ощутимо не дотягивались, Рарог осмотрительно держал дистанцию. Впереди отбрасывала нестерпимо яркие блики громадина, напоминающая исполинскую стену. Защитный механизм кольца Альваро приобрёл на Этой стороне поистине причудливые формы, которые, признаться, сбивали меня с толку. Благо Рарог уверенно летел по следу поставленной мною задачи.
Издав пронзительный клёкот, сапсан резко начал снижаться, словно почуяв добычу. Миг стремительного падения, и вот я уже стоял на твёрдой земле, а птица топталась на моём плече.
— Спасибо за своевременный массаж, дорогой, — я ласково погладил сапсана по голове, — я уже в полном порядке.
Рарог негодующе взмахнул крыльями, но перестал вонзать в меня когти и застыл молчаливым изваянием.
Я перевёл взгляд прямо перед собой и даже позабыл дышать от увиденного зрелища.
В нескольких десятках ярдов от меня вздымались циклопические врата. Покрытые копотью створки поглощали даже тусклый свет здешнего пространства, отчего врата казались провалом в хтоническую Бездну. По обеим сторонам, словно привратники, высились две исполинские статуи. Вытянутые гладкие черепа и огромные круглые глаза выдавали в них меруанцев. Однако меня смутила болезненная худосочность их тел, будто иссушённых неведомым недугом, а также отсутствие спинных жгутов-вибрисс. Что-то неправильное было в облике этих застывших вечными изваяниями Древних, что-то противное самой их природе…
Рарог сжал когти, напоминая, что нам следует двигаться дальше, и я медленно, будто преодолевая увеличившееся в несколько раз сопротивление, зашагал к вратам. Когда до них оставалось несколько шагов, створки гулко лязгнули и с невыносимым металлическим скрежетом, от которого, чудилось, сейчас выпадут все зубы, начали отворяться. Проход открылся ровно настолько, чтобы в него мог свободно пройти один человек. В открывшемся проёме ничего нельзя было разглядеть. Там царил мрак настолько плотный, что я физически ощущал его давление на кожу — пускай нас и разделяло расстояние. Вдохнув поглубже, я сделал шаг в чернильную хлябь, затылком ощущая провожающие взгляды окаменевших истуканов.