— Нет! — взвизгнула старушенция. — Только не в Глубины! Я не выдержу Их присутствия… Они, как корабельные черви, буравят моё сознание, выпивая молодость и красоту… Погляди, во что Они меня превратили!
Гулкий раскатистый хохот заполнил пространство.
— Я не ослышалась? Ты сказала: «молодость и красоту»? — давясь смехом, переспросила женщина. — Не хочу тебя расстраивать, но эти каравеллы затонули ещё во времена оны, когда по земле бегали смешные голые обезьяны с палками и камнями в руках.
— Какие были времена, — причмокнула губами старуха. — Какие благодатные были времена… Обильная жирная пища, молодое нежное мясо… Не то что сейчас… Мой нежный желудок страдает от тех отбросов, которые я вынуждена потреблять… До чего мы докатились…
— Тебе лишь бы пожрать, — укоризненно заметила женщина. — Наш мальчик, между прочим, недурён собой. Я бы с удовольствием поиграла с ним перед тем, как…
— И ты туда же, — звонкий девичий голос дрожал от негодования. — Ладно эта старая перечница с её гурманскими замашками, но ты-то ещё в своём уме.
— Явилась, — недовольно пробурчала старуха.
— Тебе не понять меня, милая, — снисходительно откликнулась женщина. — На радость, или на беду, жар любви не коснулся тебя. Твоё лоно навеки останется девственным, а чрево пустым, как барабан.
— Бездонные Глубины… — вздохнула девочка. — Жизнь среди этих нелепых двуногих созданий окончательно помутила наш разум. Взгляните на себя! Вы выглядите как они, думаете как они, чувствуете как они, ваши желания пропитаны ядом тлена. Я удивляюсь, как мы вообще умудрились сохранить нашу природу…
— Ишь, как разошлась, — поцокала языком старушенция. — Ты жизни не видала, соплячка, а вещаешь, как тот профессор, который потчевал меня в прошлом месяце. Впрочем, мне быстро наскучили его мудрёные речи… А вот мозги у него были сахарными… Давненько таких не вкушала…
— Угомонись уже! — раздражённо бросила женщина. — Или вали в свою нору. Сколько можно трепаться о еде⁈
Старуха пробубнила что-то невнятное, но спорить не стала.
— Он точно придёт к нам? — требовательно и властно спросила девочка.
— Будь спокойна, малышка, мои нити сами выведут его куда нужно. Остальное — дело техники.
— С чего ты решила, что он отдаст нам эйги́лль добровольно? — продолжала наседать девчонка.
— Какая же ты всё-таки неискушённая, девочка моя, — усмехнулась женщина. — Играть на струнах чужих слабостей — не твоё призвание.
— Кончай паясничать.
— Всё просто, как аппетит нашей старушки, — ничуть не смутилась женщина. — Мы дадим ему то, от чего он не сможет отказаться.
Глава 7
Цвейт встретил меня снегопадом, лёгким морозцем и непривычным для жителя столицы запустением. Ни деловитой суеты матросов, ни радостных возгласов встречающих, ни снующих туда-сюда грузчиков, ворчащих на нерасторопных пассажиров. Слева, рассевшись на мешках, лениво курили два мужичка в замусоленных ватниках. Чуть поодаль возница накрывал брезентом гружёную телегу. Приземистая лохматая лошадка часто фыркала, выпуская клубы пара из ноздрей.
Я запрокинул голову и некоторое время наблюдал за причудливым танцем снежинок. Медленно падающие с неба белые хлопья, чудилось, заразили своей неторопливостью город и его жителей. И вот теперь в их чары попался и я. Душа наполнялась умиротворением и лёгкостью, о существовании которых я успел позабыть за последнюю неделю.
— Вы уже бывали в Цвейте? — обратился я к идущему рядом Гривсу, которого капитан выделил мне в сопровождение. — Здесь всегда так малолюдно?
Матрос прочистил горло и лишь затем ответил:
— Почитай, всегда так, господин. Городишко небольшой, от торговых путей далёкий, да и с промыслом тут негусто: рыбная мануфактура да угольный завод — на них всё и держится. Народ тут степенный, суеты не любит.
— Оно и видно, — хмыкнул я, провожая взглядом еле плетущуюся телегу. — Полагаю, до таверны мы быстрее доберёмся пешком.
— Зачем пешком? — изумился Гривс. — Паровики в Цвейте, конечно, роскошь, но какой-никакой шарабан уж поймаем, за то не волнуйтесь.
Обогнув нагромождение складских помещений, мы вышли на широкую площадь, от которой лучами тянулись в разные стороны улицы. Однотипные обшарпанные домишки из красного кирпича производили гнетущее впечатление. Сизый дым из труб пронизывал снежную пелену и терялся где-то в хмурой бесцветной вышине. Мороз, хвала Древним, скрадывал запахи, и ядрёная смесь навозного и рыбного зловония, пропитавшая всё вокруг, ощущалась не так остро.