Спустя какое-то время я перестал ориентироваться в пространстве. Провожатый всё время сворачивал, менял направление, но антураж оставался прежним: нищенские халупы, отличавшиеся разве что степенью разрухи. Звуковое сопровождение из шепотков, сопения, шуршания, скрипов начинало сводить с ума. Несколько раз я на полном серьёзе проверил реальность, ибо чем дальше, тем явственнее чудилось, что попал в один из архетипических лабиринтов сна. Я с ужасом представил, как бы выбирался отсюда без проводника. Упаси меня Древние от такой участи!
Вскоре после очередного из бесчисленных поворотов провожатый остановился напротив ржавой калитки. Пронзительный скрип железа разрезал тишину подобно горну, будящему заспавшихся солдат. Я скривился как от зубной боли и шагнул во двор. И без того тесный, он был завален досками, колёсами от телег, гнутой арматурой и спутанными рыболовными сетями. Днищем вверх лежала прогнившая дырявая лодчонка. Справа у забора стояло несколько железных бочек — таких же ржавых, как и калитка.
Провожатый обогнул меня и направился к неказистому деревянному строению — чему-то среднему между сараем, амбаром и убогой крестьянской хижиной. Толкнул дверь, пропуская нас с Лори, постоял на пороге, всматриваясь в ночь, и зашёл следом. Протопал куда-то влево, скрипя половицами.
— Обождите, — буркнул из темноты, — сейчас свечку запалю.
Зашуршало, заскрипело, стукнул задвинутый ящик. Чирк — и в комнату ворвался несмелый огонёк спички. Через несколько секунд появился и второй источник света. Провожатый подошёл к нам, вручил мне самодельный жестяной подсвечник с огарком и попросил:
— Сюда посветите, господин хороший, — тут где-то ещё одна завалялась…
Я проследовал за ним к высокому комоду в углу, где и вправду обнаружился точно такой же подсвечник. Огарок в нём, надо признать, был длиннее. Провожатый поджёг фитиль и принялся знакомить нас с убранством хижины.
— Растопка и дрова для буржуйки — вона в том закутке, — посветил он в дальний угол, где высилась изрядная поленница и несколько крытых коробов.
Затем подошёл к грубо сколоченному буфету слева от входа, открыл верхний ящик и продемонстрировал свёртки серой бумаги.
— Тута спички и свечи.
Распахнул дверцу. На полке стопкой стояли железные миски, рядом — кружки, из которых торчали приборы.
— Посуда, — бросил коротко. — Не столовое серебро, так что не обессудьте.
Я промолчал, хотя вопросов накопилось предостаточно. И месторасположение столовых принадлежностей было даже не в середине списка.
Мужичок по-своему расценил мой хмурый вид и тут же поспешил ободрить.
— Без пропитания не оставили вас, господин хороший, не волнуйтесь, — он свечой указал на корзины под столом. — Там хлеб, крупы, соль, травы для чая. — Протопал в другой конец комнаты и постучал ногой по люку в полу. — В погребе колбаса, соленья, сыр. Найдётся и хреновуха, чтоб, так сказать, взбодрить душу, — хохотнул он.
Лори вальяжно прогуливался по комнате, самолично заглядывал в немногочисленные ящички, шкафы, комоды и, казалось, слушал провожатого вполуха.
— Питьевая вода, — указал мужичок на четыре десятилитровых канистры в углу справа от входа. — Умываться — из бочек на улице. Нужник там же, не пропу́стите.
Провожатый огляделся, вспоминая, что ещё забыл озвучить.
— Одеяла…
— Благодарю вас, любезный, — перебил его я, еле сдерживаясь от накатившего вдруг раздражения, — с остальным мы как-нибудь сами разберёмся. Лучше поведайте, сколько нам здесь торчать? И какие планы у вашей Матери на мою скромную персону?
Мужичок и не думал тушеваться под моим взглядом.
— Дня два пересидите тут, пока шумиха не уляжется — степенно ответил он. — А там подшукаем для вас более пристойное обиталище. Что до интересу Матери, то станет ясно в скором времени. Пока велено укрыть вас от столичных молодчиков и местных полицаев. А тут самое надёжное место, уж поверьте мне. Синие мундиры по доброй воле сюда не полезуть, а заезжие тем паче.
— Вы контактируете с Матерью лично? — уже более спокойно поинтересовался я.
Мужичок лишь отмахнулся.
— Куда мне, убогому? Через деток еённых приказы получаю.
— То есть через нищих? — опешил я.
— Почему нищих? — не понял провожатый. — Кого Мать пометит, тот и будет её дитём. Барон али купец, или шлюха распоследняя — все едины, коли Милостивицей отмечены.