«Мары, — опёршись на полку и хватая ртом воздух, подумал я. — Как они пробрались сюда?..»
Рождённые искалеченной частью сознания человека, мары навеки привязаны к родителю и не в состоянии покинуть своё обиталище. Если только…
Дверь буквально взорвалась, точно в неё угодил артиллерийский снаряд. Брызнула щепа, грохнуло по ушам, я присел, закрывая руками голову. Сверху на меня валились папки, где-то совсем рядом, судя по звуку, рухнул стеллаж. Я отнял руки и быстро осмотрелся, готовый отскочить в сторону.
Пространство архива заволокло едким дымом. В нос ударило вонью жжённых волос и обгоревшей плоти. Меня замутило. Древние боги, с превеликим удовольствием снизил бы сейчас натурализм этого сновидения! Уткнувшись носом в рукав сюртука и выставив перед собою трость, я стал пробираться к выходу. Проснуться с изнанки сновидения я мог только из того места, где попал в неё, а значит, нужно прорываться к покоям в конце коридора на втором этаже.
Видимость по-прежнему была скверной, глаза слезились от дурманящего чада. Рукоять Апаты потеплела — хороший признак: трость обретала заложенные в неё свойства, а это означало, что ткань сновидения стала более податливой мне.
— Амадей! — взвизгнуло в тумане слева.
Я ткнул Апатой наугад. Огненная вспышка пронзила густую молочную пелену. В ответ тишина — похоже, промахнулся. Нащупав стеллаж, я пошёл вдоль него, напряжённо вслушиваясь в пространство. Шаг. Второй. Третий. Носок сапога уткнулся во что-то твёрдое. Нагнувшись, я ощупал предмет: увесистая папка с больничными бланками. Поднял её и зашвырнул в противоположную от выхода сторону. Дождался глухого удара и сделал несколько осторожных шагов в направлении двери.
— Иди ко мне, сынок, — прогудело справа.
Очередная вспышка разорвала дымную завесу и ушла в никуда.
«Да что они, эфемерные, что ли⁈ — разозлился я. — Они ведь стражи, а не подлинные мары, так какого…»
За спиной что-то бухнуло, и я не думая ринулся вперёд. Туман колыхнулся, приоткрывая спасительный проход. Пять шагов. Четыре. Три.
В проёме возникла фигура. Не замедляясь, я выставил вперёд плечо и со всего маха влетел в противника. Меня встретила пустота, затянула в себя, и, не удержав равновесие, я повалился наземь. Перекатился на спину и выставил перед собой Апату — трость мелко подрагивала от распиравшего её заряда.
Но стрелять оказалось не в кого. А если точнее, то химеры — не те противники, на которых стоить тратить светимость. Похоже, я переоценил дальновидность хозяина сна. Вместо полноценного стража он оставил жалких химер, способных лишь запугать непрошенного гостя. Правда, химеры попались с сюрпризом — умели считывать потаённые страхи визитёра и принимать их облик. Неплохо. Но недостаточно для того, чтобы вывести из равновесия опытного сновидца.
Я поднялся и шагнул навстречу химерам в обличье покорёженных детским сознанием образов моих родителей. Окровавленные, уродливые, они ковыляли ко мне, протягивая изломанные руки и вопя на разные лады. На мгновение мне стало жаль их — не родителей, а эти убогие искалеченные иллюзии, единственный смысл существования которых — досаждать мне, дабы выжать хоть крупицу светимости и тем самым продлить своё жалкое подобие жизни.
С любовью к родителям, которая всегда была со мной и грела в суровые жизненные стужи, я потянулся одновременно к химерам и к их чистым незамутнённым первообразам внутри себя. Мама улыбнулась — лучезарно и заразительно, как умела только она. Когда она улыбалась мне так, все сомнения, страхи и печали тут же растворялись в потоке света и любви её сердца. Отец лукаво подмигнул, как делал всегда, когда мне казалось, что я слабак и неумёха. И этот мимолётный бесхитростный жест каждый раз вселял в меня такую веру и наполнял такой решимостью, что, казалось, я мог двигать горы.
Я улыбнулся в ответ маме и подмигнул отцу, вложив всего себя в это выражение любви и признательности. Химеры встали, не дойдя нескольких шагов до меня. Опустили алчущие руки, притихли и уставились на меня серьёзными осмысленными глазами.
— Отпускаю, — одними губами произнёс я.
Кожа на их искажённых болью и страхом лицах вспучилась и начала сползать струпьями, вспыхивая оранжевыми искрами. Пученье перешло на шею, плечи, грудь — и вскоре тела химер целиком покрылись чередой мелких частых вспышек. Они лопались с громкими хлопками, будто воздушные шары, приземлившиеся на рассадник колючек. Хлоп-хлоп-хлоп. А когда мини-канонада стихла, на месте химер стояли мама и отец — такие же молодые, прекрасные и счастливые, какими я храню их в глубине своего сердца. И буду хранить всегда, несмотря ни на что.