— Теперь вы свободны, — прошептал я чуть слышно.
Образы родителей начали блекнуть, истончаться, словно следы на песке, умытом волной.
Я не стал дожидаться их окончательного исчезновения. Теперь можно было спокойно возвращаться в свою комнату, чтобы проснуться в первичный сон и наконец-то расставить все точки над «ё».
Запульсировал перстень Альваро.
Нечто тёмное навалилось, подмяло и потащило за собой. Сопротивляться не хотелось, словно меня разом лишили воли к жизни. Я отдался этому бурному течению, обвис в его цепких и несокрушимых объятиях, постепенно погружаясь в забытьё. Последнее, что я запомнил, перед тем как сознание погасло, — доносившееся издалека неразборчивое бормотание.
Примечания
[1] Доллгауз (нем.) — сумасшедший дом.
Глава 19
Я нёсся вперед на огромной скорости. Вернее, меня несли. Сам я болтался безвольной тушкой над пропастью, схваченный за шиворот цепкими лапами Рарога.
Что происходит? Где я? Куда сапсан меня тащит?
Рарог укоризненно заклекотал, сетуя на мою несообразительность. Когти сильнее сжали ворот рубашки, оцарапав кожу на шее. Я скривился от боли и хотел уже высказать несносному дублю всё, что думаю о его манерах. Но сознание внезапно прояснилось. Липкая дурманящая пелена слетела, и до меня дошло, что Рарогу каким-то образом удалось выдернуть меня из чужого сновидения, и сейчас мы мчимся на встречу с очередным фрагментом загадки кольца Альваро.
— Ты очень вовремя, мой пернатый друг, — поблагодарил я дубля.
Вместо ответа Рарог разжал когти, и я низринулся в бушующий океан памяти. Последнее, что услышал, перед тем как волна воспоминаний захлестнула меня, был его победоносный клёкот.
Когда волна схлынула, моему взору предстала умилительная картина. Двое меруанцев, мужчина и женщина, склоняются над детской колыбелью. Они самозабвенно улыбаются, счастье плещется в их сияющих голубых глазах, заполняя собой всё вокруг. В колыбели, смешно шевеля ручками и ножками, лежит младенец. Он глядит широко распахнутыми глазами, впитывая каждой клеточкой тела новый для себя мир, в который он пришёл и где его встречают любящие существа. Младенец тянется крохотными вибриссами к родителям, те устремляются навстречу своими; в какой-то момент вибриссы всех троих сплетаются в единый клубок, и их связь становится прочнее и глубже.
Меня резко перекидывает в другой образ воспоминаний.
Группа меруанских детишек играет на лужайке. Одни лазают по деревьям, цепляясь вибриссами, раскачиваются и перепрыгивают с ветки на ветку. Другие носятся друг за другом в попытке поймать и повалить на траву; проигравший затем сам становится преследователем. Кто-то, сцепившись щупальцами, меряется силой. Те, кто поспокойнее, с любопытством рассматривают растения и, кажется, безмолвно общаются с ними. Если отгородиться от их облика и привыкнуть к отсутствию криков и визгов, можно принять за резвящихся человеческих детей.
Одна из девочек резко останавливается, замирает на месте. В этот момент время будто растягивается. Я вижу, как меняется выражение её лица, как милые детские черты искажаются демонической гримасой, а голубые глаза заволакивает пульсирующая краснота. Сзади к ней приближается мальчик. Он тянется вперёд вибриссами, чтобы заключить девочку в объятия. «Стой!» — хочу крикнуть я, но понимаю бессмысленность своего порыва. В этом сне я лишь наблюдатель. Медленно-медленно существо в облике меруанской девочки оборачивается и втыкает заострённые концы щупалец в глаза мальчику. Боль. Безмолвный крик. Тьма.
Из мрака выныривает амфитеатр — тот самый, в котором юный сын старейшины некогда просил разрешения на генетические опыты. Те же девять базальтовых тронов и девять фигур, восседающих на них. Вот только арена в этот раз пустует, а жёлтый песок кажется серым от нависших над амфитеатром туч.
«Старейшина Ул-Заккар, — проскрежетало металлом в телепатическом поле, — мы больше не в силах сдерживать заражённых. Нужно немедленно приступать к упокоению и исходу, пока ещё остался хоть кто-то, не подвергнувшийся пандемии».
Ул-Заккар — уже не тот вдохновенный юнец с горящими глазами, что до последнего боролся за свою идею. Облачённый в синюю набедренную повязку, с золотым обручем на голове, он хмуро взирает куда-то в запределье, и печать обречённости застыла на его лице.
«Старейшина Ул-Заккар! — хлестнуло порывом ветра. — Не время предаваться отчаянию, мы ещё можем спасти наш народ. Придите в себя и примите, наконец, верное решение. Хотя бы раз в жизни!»