«Не смей так говорить, Аз-Сутр! — обрушилась водопадом мыслеречь старейшины в зелёной накидке со множеством тонких браслетов на запястьях и лодыжках. — Тебе неведомо, что он пережил!»
«Старейшина Ул-Ридвай, твой отец, поплатился жизнью за твою ошибку, — гудело смерчем. — Тебе этого мало⁈»
Ул-Заккар вернулся в себя, ожёг взором говорившего, но тут же уронил голову на грудь, словно эта вспышка стоила ему последних сил.
«Берите здоровых и уходите, — его голос был подобен угасающему костру. — Я останусь и сделаю что должно».
Взмах исполинского крыла мгновенно стёр образ амфитеатра и всех заседавших в нём. Рарог пронзительно вскрикнул. Видимо, предупреждал, что память кольца вскоре схлопнется и нам нужно убираться.
— Ещё один образ, ещё один, — уговаривал я дубля. — Мы уже близко.
Острый утёс, кинжалом рассёкший морскую пучину. Беснующаяся у его подножия стихия. Фиолетовые небеса вспарывают зарницы, высвечивая две застывшие на вершине фигуры. Меруанка в зелёной накидке протягивает человеку кольцо.
«Это последняя воля Ул-Заккара. Сбереги его. Когда мир взойдёт на новый виток спирали, эйгилль освободит его из плена вечного сна».
Мужчина надевает кольцо на палец и подносит к губам, словно ценнейшую в мире святыню.
«Мы будем хранить эйгилль… и ждать вашего возвращения».
«Мой верный Суламейн, — меруанка касается вибриссой щеки мужчины. — Ступай. Время на исходе».
Голубое пламя выплёскивается из глаз человека, охватывает его фигуру, и спустя несколько секунд Древняя остаётся в одиночестве.
«Дальше, — мысленно подгонял я событийность, — крути дальше! Причём тут Сорен Альваро и отец?»
Но образ с застывшей на утёсе меруанкой не собирался уступать дорогу следующему.
А затем меня рвануло так, что я позабыл обо всём на свете.
Кап. Кап. Кап.
Сознание возвращалось медленно, по капле, словно просачиваясь сквозь незримое сито. Разбитый на тысячи осколков, поначалу я не мог понять ни где я, ни даже кто я. Единственное, что ощущал явственно и несомненно: я есть. Постепенно фрагменты сознания начали сливаться в нечто цельное, и плотину забвения прорвало. Я захлебнулся стремительным потоком образов, рванулся, пытаясь всплыть на поверхность, и окончательно пришёл в себя.
Открыл глаза. Тьма под веками, чудилось, выплеснулась наружу и затопила видимый мир. Я распахивал и снова закрывал глаза, усиленно моргал, но эффект оставался неизменным: окружающее продолжало оставаться для меня беспросветной завесой мрака.
«Я ослеп⁈» — уколола подлая мысль, но я тут же отринул её как преждевременную.
Глаза, судя по ощущениям, были в полном порядке, возможно, что-то мешало им, нечто снаружи заслоняло от меня свет…
Я попытался пошевелиться, чтобы понять, где нахожусь, и с удивлением обнаружил, что ограничен в движениях. Шея была жёстко зафиксирована, и крутить ею не получалось. Что-то широкое — верёвка или ремень — впивалось в грудь, вжимая меня в жёсткую поверхность. Предплечья покоились на такой же поверхности, скованные в области запястий. Лодыжки также были схвачены тугими манжетами. Похоже, что меня усадили в огромное и жутко неудобное кресло, да ещё и крепко привязали к нему.
Послышалось шарканье ног по кирпичной крошке, и тут же к нему прибавилось тихое монотонное бормотание. Где-то я уже слышал этот звук… причём совсем недавно…
— Умница, Вихт, — прозвучал совсем рядом глубокий женский голос с лёгкой хрипотцой. — Прекрасный улов. Пожалуй, сегодня ты можешь погулять. Всё равно твоё кресло пока занято.
В уши ударил пронзительный вопль, похожий на прерывающиеся звуки горна в сочетании с рёвом элефанта. Я поморщился.
— Ну-ну, не надо так кричать, милый, — успокаивающе проговорила женщина, — своим рёвом ты разбудишь мастера Харата. Впрочем, он и так уже очнулся, не правда ли, дорогой Амадей?
— Отдаю должное вашей наблюдательности, госпожа Рейнхольм, — прохрипел я, выталкивая каждое слово из сухой сжавшейся глотки.
— Мы снова вернулись к официозу? — удивлённо поинтересовалась Аделаида, но я уловил в её тоне фальшь.
— Кгхм-кгхм, — прочистил я горло. — Вам не кажется, что моё положение несколько затрудняет тёплое дружеское общение?
— Дорогой Амадей, — хозяйка дома была сама любезность, — вы сами всё испортили своим неуёмным любопытством и жаждой контроля. Скажите на милость, ну на кой-чёрт вы полезли в изнанку моего сна? Вам недостало выдержки дождаться утра и задать мне мучающие вас вопросы?
— Меньше всего я ждал подобных откровений от человека, который без ведома затянул меня в свой сон. Кстати, что с моим телом?