— Да не вопрос, Владимир Андреевич, сделаем.
Все встали, начали выходить на улицу. В дверях Костя придержал меня за локоть. Шепотом:
— Ну, Крестовников, ну ты гад. — Но глаза улыбались.
В вертолете («МИ-8») я окончательно осмелел. Не выбросят же нас. Подсел к генералу, перекрикивая шум, спросил:
— Владимир Андреевич, а почему вы нас с собой взяли? Никто не хотел, а вы взяли?
Он по-свойски хлопнул меня по колену, но на «ты» не перешел:
— Потому что вы наглый, это раз, потому что рожа у вас не жирная, это два, и потому, что я телевизор смотрю иногда, это три.
Ну, первые две причины мне понятны. В общем, согласен. А насчет третьей решил уточнить:
— А при чем здесь телевизор?
— А при том, что я знаю, как вы работаете. Вы не продажная тварь, не маменькин сынок и не дурак.
Вот так, нарвался на комплимент. А ведь не хотел. Или хотел? А не ваше дело.
Свершилось!!! Мы в войсках! Я люблю войска. Чистое поле. Длинные ряды зеленых армейских палаток.
Внутри — свой, ни с чем не сравнимый уют. Печка-буржуйка (конец октября), койки с армейскими матрасами (между прочим, довольно удобно), свет от генератора, в углу работает телевизор (от генератора) — картинка паршивая, но это не главное, главное — ощущение.
На одной из коек — боец: тельняшка, на голове — вязаная шапочка (ох, Дима), только шапочка стильно завернута почти до самой макушки, в ушах — наушники, на животе — плеер, не то музыку слушает, не то спит.
На другой койке солдат, согнувшись, пишет письмо. Некоторые, в углу, у телевизора, развалившись на койках и задрав босые ноги на вещмешки, галдят. Негромко так, о своем, о дембельском. Хотя я знаю — у многих это еще не скоро, но все равно — главная тема. Мое личное ощущение — уютно и почему-то совсем не скучно. Атмосфера!
Это — солдатская палатка.
А вот — офицерская. Все то же самое, в точности. Даже галдеж. Только не о дембеле, а о гарнизоне — мирная жизнь, жена-дети, светские сплетни, спокойная служба. Еще одно отличие — подмигивание: не желаете ли водочки (спиртику), а вот колбаска, лучок. Но спокойно так, без фанатизма.
И в той, и в другой палатке говорят о бабках. На этой войне солдат получает 950 рублей в день. Офицеры больше. На выходе получается приличная сумма. Любимая тема — кто на что потратит. Но мне почему-то кажется, что в результате потратят совсем не на то, о чем мечтали. Особенно солдаты.
О бабах тоже говорят, но это всем известно.
Особая тема — бани. Вот не вытравили из души русского человека эту святыню ни монголы, ни войны, ни голод, ни коммунисты. Причем баня — это не «Сандуны», — тут дело не в пиве и раках. Этого тут нет. А бани есть. И не сказал бы, что дело в паре. Какой уж такой пар во временно сколоченной хибаре? Так себе, хотя есть, конечно, и пар. Но дело тут все-таки в другом. Солдаты и офицеры хотят быть чистыми. Даже на войне. Хотя и женщин нет (почти нет), и оправдание быть грязным очевидно — война! — а вот хотят мыться. Я видел страдальческие лица людей, по какой-то причине лишенных этой возможности (перебрасывают с места на место, не успевают построить).
Поэтому войска, от взвода и выше, всегда, при любых обстоятельствах стремятся первым делом сколотить баню. Даже раньше, чем окопы и блиндажи. И гостей (нас, например) первым делом приглашают. Если ты приехал в часть, а тебе не предложили баню — значит, ты гад, враг, продажная тварь или… мент.
Вот у нас всегда так — парадоксы: в сортир не войти, а без бани никак.
Еще один аспект лагерной (военной) жизни — перемещение по нему ночью. Во-первых, тьма — глаз выколи. Поэтому если ты без фонарика, ты… ну, не знаю. Во-вторых, в разных точках (логику их размещения я выяснить так и не смог, хотя много лет пытался) стоят часовые. Что характерно, не спят. Ты его не видишь, а он тебя видит. И существует пароль. Он сообщается перед наступлением темноты. Например, пароль «девять». Это значит, ты тащишься меж палаток (хорошо, если с фонарем), а тебя окликают из темноты: «Стой! Четыре». Ты должен ответить «пять». Или «Стой! Один» — ты говоришь «восемь». И так далее. Тут надо уметь быстро считать. Ошибешься — второго вопроса не будет, получишь пулю. Говорят, некоторые призывники не справлялись. Печально.
А у нас вообще был случай, в ту войну еще, в Ханкале, кстати. Выпивали мы в одной палатке с танкистами, а потом надо было недалеко пройти, до своей. И я точно знал, что по дороге часовой будет стоять. Пароль в ту ночь был «семь». А оператор мой, Игорь Михайлов, надрался до изумления. В общем, я его вел. А по дороге говорю: «Игорек, я тебя умоляю, пароль спросят — ты молчи, я сам отвечу». — «Угу». — «Договорились?». «Угу». Идем. Окликают: «Стой! Три». Я только открыл рот, а Игорек: «Сто восемьдесят!» Да еще издевательски так. Я чуть не умер. Но часовой тоже обалдел. Не стрельнул. Потом долго ржал нам вслед. Я Игорю с утра рассказал, он говорит: «Да ты че?»