Командир тоже не очень командует. А чего командовать? Все просто. Окоп. В нем мы. Дальше — поле. На его краю — они. Мы стреляем и никуда не дергаемся. Они стреляют и передвигаются вперед. Медленно. Потому что ползут. В эпоху пулеметов в атаку не бегают (только в кино). Добраться до наших окопов и перейти в рукопашную им не хочется. Их задача — заставить нас побежать. Наша — заставить себя этого не сделать. Тогда они поползут обратно. Все.
Но это мой взгляд. Может, где-то они ходили в атаку в полный рост, якобы обкуренные, обдолбанные. Не знаю. Не видел. То, что видел, было по-другому.
Это повторялось несколько раз. Сколько мы еще продержимся? Где эта «ленточка»? Может, не врал этот Джемаль?
Мне было не по себе. Хотя, честно говоря, я не только об этом думал. Было просто страшно. Каждая секунда, может быть, твоя — последняя. Наверное, все так думают. Я, может быть, немного больше других. Потому что остальные были делом заняты, а я, как всегда, бездельничал.
А Мухе нравилось — рокер! Он не отрывался от видоискателя, иногда что-то выкрикивал. Слышно не было, но мне показалось: «Дискотека». По-моему, он даже пританцовывал. Все по барабану! Вот бывают такие люди, у которых, кажется, кокаин — в крови. Организм сам вырабатывает.
А потом пришла «ленточка». На броне — солдаты, тоже десантники. Не останавливались. С ходу пошли.
В кино в таких случаях усталые, но счастливые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, кричат «ура!». Из окопа поднимается командир, в вытянутой вверх руке — пистолет. Он кричит «вперед!». И усталые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, продолжая орать «ура», бросаются добивать врага.
Ничего подобного. Все закурили.
— Ну что, обосрались, рябчики? — это Палыч к нам обратился.
— Почему рябчики?
— А так до революции военные штатских называли.
— Палыч, да ты эрудит.
Палыч довольно сплюнул желтой слюной в окоп.
— Ну, не то чтобы обосрались… так…
— А мне в кайф было, — Муха был бледен, но счастлив.
Рассвело. Вернулись «коробки». Остановились. Десантники спрыгнули. Совместными усилиями погрузили раненых. «Коробки» ушли. Никакой лирической лажи. Никаких «спасибо вам, братки», «держитесь тут», «до встречи в Грозном». Никакой этой фигни не было. Спокойно так, по-деловому. Один, правда, механик-водитель из замыкающей «коробки», поднял вверх два растопыренных пальца и прокричал зачем-то «форэва». Десантники остались — подкрепление.
— Ладно, рябчики, пошли пожрем.
Блиндаж. Сухпаек. Вместо кофе — спирт. Вкусно.
— Пойдем поглядим, — сказал Костя, — мне о проделанной работе отчитаться надо.
Вышли в поле.
Я говорю:
— А не стремно — по полю в полный рост шляться?
— Нормально. Теперь они долго не сунутся.
Навстречу нам бойцы волокли трупы боевиков.
Погуляли. Посмотрели. Зрелище. Еще недавно это были люди. Теперь это — тела. Даже не тела. Странный такой эффект. Тело погибшего в бою даже на тело не похоже. Скорее — груда тряпок. Брр…
Впрочем, я давно привык. Но каждый раз все равно как-то…
Вот тут-то я и разжился «трофейным» штык-ножом. А вы думали — «с боем» взял? Так, смародерил по-тихому. Но это ничего. Это — в порядке вещей.
Вернулись на позицию. Трупы собраны. Положены в ряд. За окопами.
Посчитали — 53.
Муха был разочарован:
— Че-то я не понял, мужики, всю ночь зажигали, а их всего 53. Фигня какая-то.
— Сам ты фигня какая-то, — рассердился Палыч, — волосы длинные — ум короткий.
Муха обиженно повернулся ко мне:
— Кир, я не понял.
— Понимаешь, Муха, 53 — это не фигня, это — очень много, если не сказать… сильнее. Они своих убитых никогда не оставляют — всех с собой уносят. 53 — это те, кого они унести не успели. А еще столько же или немного больше — успели! А еще раненые. Так что 53 — это разгром.
Палыч посмотрел на меня с одобрением. Кажется, еще больше зауважал.
Подъехал «уазик». Вышел полковник. Кажется, из штаба группировки.
Костя подошел строевым шагом. Представился по Уставу. Я тоже подошел. Не строевым. Пожали руки. Познакомились. Полковник был немного удивлен нашим присутствием. Но ничего не сказал. Может быть, директива все-таки прошла?