Как только Артур вошел, пленник устремил на него полный ненависти взгляд, рванулся вперед, но лишь причинил боль самому себе — железо оставило на бледной коже красные следы. Гилберт зарычал от злости, скрюченные пальцы впились в подлокотники, ногти заскрежетали по металлу.
— Сволочь. — Его голос уже сложно было назвать человеческим, столько в нем было отчаяния, боли и дикой животной ярости.
— Ну-ну, полегче, — нарочито мягко произнес Артур.
Он прошел вперед и специально встал рядом с Гилбертом, наслаждаясь его страданиями: враг близко, но до него нельзя дотянуться.
— Вот ты твердишь: сволочь, сволочь, — ненавидишь меня, называешь предателем, — заговорил Артур.
Он понимал, что пытаться вести с Гилбертом беседу довольно глупо, но не мог удержаться. Возможно, в душе говорила банальная жажда признания не от раболепных людей, а от такого же, как сам Артур — практически бессмертного существа, живущего сотни лет. Пусть и бывшей, но страны.
Даже самому себе Артур бы никогда в этом не сознался, однако он немного скучал по общению с себе подобными, даже если раньше это общение сводилось к взаимным оскорблениям.
— Если ты немного напряжешь мозги… я все же верю, что они у тебя есть… то поймешь, что я вовсе не дьявол во плоти. Я спас планету. Вы все разрывали мир на части. Ты и твой братец, Альфред и Иван. А за сорок лет, прошедших с моего прихода к власти, не было ни одной войны. Совсем, даже в какой-нибудь дремучей Африке. Я слежу за порядком в подвластных мне владениях, я дал человечеству долгожданную эру процветания. Конечно, за счастье приходится платить, но оно того стоит.
Гилберт слушал Артура молча, а когда тот закончил свой вдохновенный монолог, зашелся каркающим смехом.
— Ой, не могу, защитник мира нашелся! Ты еще расскажи мне про великое бремя белых!
Артур помрачнел, затем нехорошо улыбнулся.
— Кстати, о бремени белых… Не желаешь поучаствовать в эксперименте на благо человечества? Я тут разработал новый способ уничтожения страны…
***
Где-то в Челябинске электрик Иван Брагинский допивал вторую бутылку водки, не в силах заглушить непонятную тоску в сердце.
На другом конце света работник Макдональдса Альфред Ф. Джонс с голливудской улыбкой вручал посетителю макбургер, хотя прекрасно знал, что мясо в нем — крысиное, ведь другого плебсу и не положено.
В Париже знаменитый манекенщик Франциск Бонфуа принимал соблазнительные позы в лучах софитов, в душе сожалея, что для того, чтобы оставаться в хлебной профессии опять придется тащиться на вечеринку и ублажать богатых старых теток.
В Италии один из многих уличных певцов обнищавшей страны, Венециано Варгас наигрывал на гитаре, со светлой улыбкой наблюдая, как прохожие туристы из Великобритании бросают в его шапку медяки.
Все они забыли свое предназначение.
А в элитном цветочном магазине в Будапеште флорист Эржебет Хедервари вдруг выронила из рук букет из алых и белых гвоздик.
Это сочетание цветов: красный и белый. Кровь и снег. Боль разрывала грудь, Эржебет задыхалась. Чье-то размытое лицо встало перед глазами. Белый и красный. Белый и…
— С вами все в порядке? — участливо спросил покупатель.
— Да, конечно. — Эржебет улыбнулась, хотя внутренне напряглась — начальство за любую ошибку могло выставить за дверь. — Ваш букет почти готов.
К концу рабочего дня она уже забыла о гвоздиках, у нее и так было полно забот: что приготовить на ужин мужу, где найти подработку, чтобы накопить на летний отпуск, стоит ли потратить деньги на новые сапоги или доходить зиму в старых.
Жизнь текла своим чередом.