Гилберт в упор взглянул на Эржебет, и ее тело свела судорога. То, как он произнес ее имя. Ее так никто не называл. Но почему это показалось ей знакомым? Сами интонации, звучащие так интимно…
«Пора заканчивать».
Эржебет нажала на кнопку под столешницей, которая вызывала санитаров. Современная, элитная больница для сумасшедших родственников богачей — все автоматизировано.
— Думаю, на сегодня все. — Эржебет стоило большого труда сохранить невозмутимость. — До свиданья, Гил.
— До свиданья. — Гилберт загадочно улыбнулся и спокойно последовал за дюжим санитаром.
Как только за ними закрылась дверь, Эржебет без сил откинулась в кресле. Еще никогда у нее не было такой сильной эмоциональной реакции на пациента. Ведь Гилберт не делал ничего особенного, даже не буянил. Он просто говорил. Причем далеко не красноречиво, а сбивчиво и путано. Но почему тогда от звуков его голоса Эржебет чувствовала странное томление? Будто тени бродили вокруг нее, и она никак не могла их рассмотреть.
«Может, стоит отказаться от него, пока не поздно? К тому же, попытки заигрывать… У Байльшмидта наверняка сексуальные отклонения. Это совсем не по моей части. Я бихевиорист, а не сексолог! Надо сваливать. Работа с маньяками — дело неблагодарное».
Но Эржебет тут же ополчилась на себя за малодушные мысли. Так позорно сбегать от необычного пациента? Нет. Она была не робкого десятка и сейчас не собиралась пасовать перед трудностями. На кону стояла не только ее профессиональная гордость, но и научная карьера.
И стабильный высокий доход.
«Я обязательно разберусь, что с ним не так. И напишу прекрасную диссертацию. Он станет звездой моей работы!»
Она погрузилась в приятные фантазии о светлом будущем. Она станет известным психиатром, будет лечить родственников миллионеров… Никакой больше экономии продуктов, никаких старых квартир в промышленных районах. Эржебет поднимется над царящей в Европе нищетой, войдет в круг избранных. Даже сможет переехать в Великобританию. О, жить в самом Лондоне, центре мира… Предел мечтаний!
На следующий день Эржебет назначила новый сеанс.
Она встретила Гилберта стоя у стола, прямо напротив его кресла. Было полезно находиться физически ближе к пациенту, чтобы показать ему свое доверие. Но таким перемещением Эржебет преследовала и еще одну цель: доказать самой себе, что она ни капли не боится Гилберта.
— Добрый день, Гил, — весело поздоровалась она.
— Привет… Лизхен. — Он снова смотрел на Эржебет тем странным взглядом, но она постаралась не обращать внимания.
Гилберт присел в кресло, непринужденно закинул ногу на ногу, словно они были на дружеских посиделках.
— Давай сегодня поговорим о семье, — начала Эржебет. — И о связях. Ведь они очень важны в нашей жизни. У тебя есть родственники? Вчера ты упоминал некоего Людвига. Кто он?
— Мой младший брат, — охотно ответил Гилберт.
Эржебет тут же поспешила ухватиться за эту нелогичность.
— Вот, раз твой брат человек…
— С чего ты взяла, что он человек? — Гилберт удивленно приподнял брови. — Он страна. Воплощение Германии. Славный малый, только любит читать нотации. В детстве был таким пухлощеким милашкой, веночки плел. Еще у нас есть дальний родственник. Родерих. Чванливый скрипкофил. Мы всегда цапались. Я бы с удовольствием его пристукнул, но ведь свой же, немец. Рука не поднимается.
— И все? Они двое и есть твоя семья? — уточнила Эржебет.
Гилберт мечтательно улыбнулся.
— Нет. Еще у меня была женщина. — Он быстро посмотрел на Эржебет. — Нет. Не так. У меня есть женщина.
— Расскажешь мне о ней? — Эржебет решила копать дальше, не слушая внутренний голос, который истошно кричал, что не надо поднимать эту тему.
— Я не умею цветисто говорить. — Гилберт развел руками. — Некоторые братья-рыцари сочиняли стихи Прекрасным Дамам. Я так не могу. Я солдат, а не поэт. Но…
Он заглянул Эржебет в глаза, она была не в силах отвернуться и поняла, что чувствует кролик рядом с удавом.
— Она очень красивая. — В грубом голосе Гилберта зазвучали бархатные, вкрадчивые нотки. — У нее густые русые кудри. На солнце они иногда кажутся рыжими. Они такие мягкие… Как мех. Их приятно гладить. А глаза у нее зеленые-зеленые. Тут какой-нибудь умник ввернул бы пышное сравнение с изумрудами и прочей дребеденью. Но я не умею, я говорил. Я не знаю, как их описать. Но иногда, когда она смотрела на меня, я забывал обо всем на свете. И тогда я думал, что она ведьма…