По щекам Эржебет разлился непрошеный румянец. Ей не составило труда сравнить описание Гилберта с отражением в зеркале.
«Все. На нем можно ставить крест. Сравнение с воображаемой или реально существовавшей возлюбленной ни к чему хорошему не приведет. Мне не повезло быть на нее похожей. Если я дальше буду оставаться рядом с Гилбертом, у него начнется кризис. Эх, жаль упускать такую тему для диссертации, но увы. Деньги, конечно, здорово, однако мертвой жертве маньяка они не нужны».
— Что ж, спасибо, — ровным голосом произнесла Эржебет.
Она собралась обойти стол и нажать на кнопку вызова, но не успела.
В одно мгновение Гилберт оказался рядом с Эржебет, она даже не заметила, когда он встал с кресла. Он протянул к ней руку, и Эржебет инстинктивно стиснула кулаки: не зря она столько лет занималась дзюдо в грязном, полуподвальном клубе. Она сможет усмирить буйного сумасшедшего без помощи санитаров. Но когда Гилберт, вместо того чтобы ударить, осторожно прижал ладонь к ее щеке, напряженные пальцы Эржебет безвольно разжались. Он прикасался к ней так ласково, с такой невообразимо трепетной нежностью, что у нее защемило сердце.
— Лизхен, я же вижу, что это ты. Лицо, голос, манеры… Почему же ты не узнаешь меня? — шепнул Гилберт.
Он вытащил шпильку, удерживавшую волосы Эржебет в тугом, строгом пучке, и медно-русые локоны рассыпались по ее плечам. Гилберт приподнял тяжелые пряди, подбросил, словно шаловливый ребенок.
— Ты ведь всегда носила волосы распущенными. — Улыбка получилась у него какой-то болезненной, грустной. — Тебе очень идет.
— Герр Байльшмидт. — Чтобы хоть как-то показать дистанцию между ними, Эржебет опять перешла на официальное обращение. — Боюсь, вы ошиблись. Я не встречала вас раньше.
Ее голос прозвучал так слабо. А ведь она должна была вещать уверенным тоном специалиста! Эржебет попробовала снова:
— Давайте закончим на се…
Гилберт не дал ей договорить, накрыв ее губы своими. Он целовал ее жадно, требовательно, почти грубо. Будто пытался вместе с дыханием передать ей воспоминания, влить их в нее, как живительную воду умирающему в пустыне. И Эржебет, гордая, не дающая мужчинам спуску Эржебет, уступила его напору. Она ответила на поцелуй.
Все было таким знакомым, таким… правильным. Она помнила вкус его губ, она и раньше ощущала это желание подчиниться, принять в себя ураган его страсти. Она знала…
Эржебет вот-вот должна была понять что-то важное, но ухватиться за ниточку, которая привела бы к правде, никак не получалось.
Гилберт отстранился, только когда им обоим перестало хватать воздуха. У Эржебет кружилась голова, тело охватила приятная слабость. Она была в смятении: умом понимала, что должна мягко, но настойчиво указать Гилберту на невозможность их отношений или, в крайнем случае, просто заорать, позвать на помощь санитаров. Но она не могла. Ее связали невидимые путы.
— Помнишь нашу первую встречу, Лизхен? — Гилберт склонился к ее уху, его жаркое дыхание щекотало ее кожу. — Мы тогда славно подрались! Я победил, правда, с трудом…
— Враль. Победила я. — Эржебет сама не поняла, откуда пришли слова, но они сорвались с языка прежде, чем она успела их осмыслить.
— Верно. — Гилберт тихо рассмеялся. — Мы всегда спорили, кто победил. И вечно дрались в детстве. Сколько мы синяков друг другу наставили. А помнишь, как мы лазили на деревья за дикими яблоками? Ты их очень любила. Такие зеленые-зеленые, кислые и жесткие. От тебя тогда все время пахло яблоками… Еще ты любила лошадей. И стрелять из лука. И плавать в Дунае. Мы прыгали с обрыва вниз, чтобы показать свою храбрость… Помнишь, ты считала себя мальчишкой? И все ждала, когда вырастут яйца. Так и не дождалась. Зато выросло в другом месте.
Руки Гилберта ловко расстегнули докторский халат и скользнули под кофту Эржебет, крепкие ладони накрыли ее грудь.
— Отличные мускулы, да? — хохотнул он и чуть сжал.
Эржебет вздрогнула, сдавленно охнула: его пальцы показались ей обжигающе горячими, а ее кожа наоборот — холодной. Хотелось шипеть, как раскаленный металл, который погружают в ледяную воду в кузнице.
— Ты все так же терпеть не можешь лифчики? — Гилберт гладил ее грудь плавными круговыми движениями в такт словам. — Ты всегда ненавидела корсеты и прочую дребедень. Мне нравилась такая привычка, меньше приходилось возиться с одеждой.
«Как он узнал?»
Эржебет действительно не любила белье, оно всегда стесняло ее, раздражало.
«Он просто угадал… Просто совпадение».
Гилберт продолжал говорить.
— Помнишь наш первый раз? В лесу, на моем плаще. Тогда ты сказала, что лучше все же в спальне. И мы делали это в спальне, много-много раз… А потом ты вышла замуж за того зануду. Неужели ты не помнишь Родди? Родди и его рояль, который ты так любила слушать? И Людвига, и Веню… А помнишь зиму под Сталинградом? Когда мы согревали друг друга.