Этот голос я слышу впервые, хотя смутно припоминаю, что, когда-то раньше, он уже мне являлся. Это ужасное ощущение, когда ты не можешь точно определить, было ли это ранее или просто настолько ужасно, что ты совершенно теряешь рассудок? Этот голос вызывал у меня тошнотворные спазмы, как у прыщавого школьника, который впервые увидел девушку без майки и вывернул ей под ноги все содержимое своего желудка от волнения и страха. Этот голос, кажется, я слышал в своих мутных снах, а, значит, он совершенно не сулит мне что-либо хорошее.
Вот он, твой монстр, выползший из темноты.
- Это хорошо, что ты в сознании. Ты скоро понадобишься.
… И каждая клетка моего тела готова вздуться, вспениться, вспузыриться и взорваться от напряжения, изливая наружу субстанцию, запахом которой пропиталось все вокруг. У веточки сухого куста под натиском урагана Вирджиния больше шансов устоять, чем у вашего тела. Представьте, что какой-то ублюдок хватает вас за руку и заламывает ее за спину под таким углом, что вы ухом с противоположной стороны слышите тот звук, который ознаменует, как отныне и навсегда вы уже не возьмете этой конечностью ложку и не пожмете никому ладонь, а почему? Потому что у вас ее больше нет, вот почему. Именно такой звук издавало сейчас все мое тело.
Иногда ваша голова дает сбой. Иногда мозг перестает работать так, как ему положено. Что-то может переключиться от любой, самой маленькой детали, - и все моментально идет наперекосяк. Сегодня вы увидите что-то необычное… Возможно, встретите какого-то человека, который ворвется внутрь вас и перевернет там все вверх дном, наводя свой порядок. Вы завтра – совсем другой человек. Который будет мыслить иначе, делать по-другому. Все зло наше, все пороки наши, даже вся наша боль, - все в нашей голове. Мы можем даже забыть что-то. Это в порядке вещей, забывать что-либо. Вы войдете в комнату – и все. Зачем вы туда входили? Что искали? Кто просил вас туда идти?
Но тело, пережив что-то однажды, уже никогда не забудет. Тело всегда будет помнить. Оно помнит даже больше того. Если понадобится, оно вспомнит даже то, чего вы не переживали сами, но переживали ваши предки. Я не о родителях говорю сейчас. Я говорю о тех существах, которые еще не считались даже людьми, но были нами.
Мое тело помнило этот голос, и оно инстинктивно перестраивалось. Оно помнило больше, чем я в состоянии был просто осознать. Веревки лопались на моих конечностях просто от малейшего моего движения, хотя раньше, всего минутой раньше, казались прочнее металлических пут. Мое тело помнило этот голос и помнило то, что будет и что было. Все ушло: паранойя, отчаяние, страх. Ушли вместе с остатками моего измученного, изувеченного навсегда сознания. Но остался голод, который никогда не принадлежал голове. Как же я был глуп… Голод. Голод, который старше любого из моих чувств, голод, - древнейшее создание, которое появилось за минуту до рождения человека.
Голод. Я так изголодался.
Пока сознание дремало в стороне, пытаясь осознать тот ужас, что заставляли его переживать изо дня день, пока сознание латало раны, нанесенные ему, тело никогда не теряло бдительности. Оно переживало. Оно охотилось, оно выживало, как могло. Гонимое голодом, вечной и неутолимой жаждой к пропитанию, оно шло на охоту, за добычей. Человек придумал слова, записал их на бумаге. Человек дал всему свои имена. Человек любит давать очень много имен одним и тем же вещам.
Человек называет яростью, злостью, ненавистью, жаждой мести, азартом, жадностью, гневом и какими только другими именами одну единственную вещь, которая никогда не оставит его в покое.
Голод.
Как же мы глупы, как же мы все еще наивны и неразумны. Вот почему мы боимся темноты. Потому что в темноте всегда есть кто-то, кто сейчас, прямо сейчас, охотится на тебя. Скажешь нет? А ты оглянись и присмотрись. Этот мир создан так, здесь так заведено, это основы, которые глупо оспаривать.
Голод.
И сейчас из темноты раздавался голос, которого мое тело боялось больше всего на свете. Оно нетерпеливо дрожало, словно боевая псина на привязи, которую истязает хозяин и морит голодом, чтобы она была злее и страшнее в бою. Но я человек. Я человек. Я же человек?..
- Просыпайся, - заботливо сказал голос, отдаляясь. – Скоро я тебя позову на охоту.
Я голод.
***
Мокрые пряди волос едва касались кончиками влажного асфальта. Темно-алая жидкость струилась по ним вниз, медленно и лениво спускаясь на землю и растворяясь там в луже, в которой отражался небосвод, окрашенный в самые мрачные и пугающие бардовые оттенки, готовый вот-вот разразиться кровавым дождем, в этой же луже отражались и дома, нависшие по бокам, словно колья смятой клетки, и опухшее, круглое девичье лицо, полнившееся невыносимой болью и ужасом. Ее хрупкую, неширокую спину пробил насквозь зубец кованной решетки, окрасив заточенный наконечник стрелы в отливающий масленый оттенок. Позвонки синими болезненными пятнами выделялись на спине несчастной, ребра волнами натягивали ее желтеющую кожу. Руки, изломанные и истерзанные, словно они были последней преградой между чудовищем и девушкой, и та защищалась ими, прикрывая свое лицо, сейчас свисали бесполезными прутиками вниз. Мир вокруг был серым и бездушным, - все было серым, и вокруг ни единой живой души этим ранним утром.
Кроме двух охотников, нависших над безжизненным телом и взирающим на него своими суровыми глазами, полными профессионального безразличия.
Дождь заставал напарников врасплох каждый раз. Он то отступал, то вновь атаковывал людей раз за разом, обжигая их по плечам и лицам ударами своих водяных плетей. Волосы Джин промокли насквозь, и некоторые пряди прилипли к ее щекам и шее. Девушка скрестила руки на груди, насупившись, необыкновенно тихая для самой себя. Рядом стоял Томсон, натянув капюшон до самого носа.
Они стояли и смотрели на холодный труп невинной жертвы той твари, за которой они гонялись уже третий месяц.
- Двадцать шестая.
Йен не давал Джинджер сбиться со счету – он всегда знал точную цифру жертв их цели. Каждый раз он произносил это тихо и спокойно, но Уилсон ни на секунду не сомневалась, что с каждой новой цифрой ему это делать становилось все труднее и труднее. Ей было тревожно представлять, каким голосом он произнесет тридцатую цифру, к которой неумолимо двигался счет.
Томсон подошел к телу девушки, снизывая его с решетки и бережно опуская на асфальт. Кровь запачкала ему ладони. Юноша присел рядом на корточки, убирая с лица жертвы пряди волос. После он достал из кармана сигарету и как следует затянулся. Охотница крепче сцепила руки, прикрывая глаза от усталости. Пятый час утра.
Три месяца салок с самим дьяволом, и все это время он был безупречен, он был всегда на шаг впереди, он лидировал со счетом двадцать шесть – ноль, и, казалось, даже сейчас он стоял за их спинами, довольно скалясь своему совершенству. Эта картина повторялась вот уже в который раз, полностью идентичная предыдущим: дождь, охотники и свежая смерть. Все средства исчерпаны, все действия совершенны, а результатов по-прежнему не было.
Джин заметила, как Томсон перевел плечами, и это ей безумно не понравилось: она знала совершенно точно, о чем подумал в тот момент ее напарник.
- О, Томсон, - предупреждающе-тихим тоном сказала она, напрягаясь, - это очень дерьмовая идея…
Охотник поднялся, отбрасывая в сторону окурок.
- Мы это обсуждали, Йен, - продолжала она, пристально наблюдая за напарником, – это чертовски дерьмовая идея!
Томсон встал к напарнице лицом вплотную, немного повернув голову, избегая встречаться взглядом с девушкой.
- Она была дерьмовой, когда эта тварь убила десятую девушку, - понизив голос, прорычал Томсон.
Джин нахмурилась, немного отстраняясь назад.
- А после двадцатой я готов себе руку отгрызть, лишь бы поймать эту гниду, - добавил охотник, одарив девушку коротким, но красноречивым взглядом.
Джин буквально обдало волной непоколебимой решительности, исходящей от Томсона. Девушка бросила тяжелый и мрачный взгляд в сторону трупа и тихо вздохнула. С того последнего разговора на пляже Йен изменился до неузнаваемости: невыносимая ноша безысходности и тяжесть абсолютно решенного кем-то свыше конца его собственной судьбы, да и, к тому же, мрачного конца, давили на него, сгибая пополам. Прошел целый месяц, и с каждой новой неделей его Томсон становился все мрачнее и мрачнее. Говорил он мало, стал раздражителен и нетерпелив. Что-то страшное назревало внутри охотника, будто гнойный нарыв, и Джин тонко чувствовала это: она буквально слышала, как мечется Фенрир в маленькой клетке из угла в угол, как бросается на прутья и точит их своими чудовищными челюстями. Зверь воет и скалится, брызжа слюной в нетерпении.