Я еще не знала, кто напал и так жестоко убил мою маму, но я определенно точно знала, что не позволю убить еще и сестру. Крик раздался на втором этаже, как раз в комнате Мэгги, и я отчаянно бросилась туда, молясь, что еще не слишком поздно. Нам было только двенадцать.
Лестница на второй этаж была в гостиной, в которой был небольшой камин и связка дров рядом с ним. Там же и был небольшой топор. Одна мысль о крови, убийстве повергала меня в ужас. Но Мэгги закричала протяжно, громко, и этот крик был полон такого ужаса, что я схватила этот топор уже без лишних раздумий. Я взметнулась по лестнице так быстро, как еще никогда.
Я еще в коридоре увидела широкую спину мужчины, согнувшегося пополам в комнате сестры. На полу лежала Мэгги, слабо извиваясь в мощных руках. Одежда на ней была порвана в клочья, и через дыры были видны огромные синяки и свежие кровоподтеки. Он уже душил ее, я, кажется, даже из коридора слышала хруст ее шеи. Я тогда связалась с плохой компанией, Томсон. Большого ума не надо, чтобы понять, что он с ней хотел сделать. На мужчине был красный свитер, который связала моя мать на прошлое Рождество своему второму мужу.
Я не знаю, что тогда на меня нашло… дети такого не испытывают. Это был ужас? Это была ненависть? Ярость? Ничего из этого не подходит для того, что я тогда испытала. Я застыла, глядя на то, как Сэм душит мою сестру, и не могла пошевелиться. Я просто смотрела на это, словно была в каком-то трансе. Сначала мне было очень жарко. Потом безумно холодно. И ни одной мысли в голове, - вот и все, что я испытала тогда.
Я не торопилась. Я бы даже сказала, я подошла сзади гораздо медленнее, чем могла бы. Я буквально дышала на поясницу Сэма, когда остановилась. Я стояла секунду и, казалось, даже сердце мое стучать перестало. А потом произошло то, что люди называют безумием. Я, наверное, сошла с ума.
Сначала поднять над головой топор было тяжело. Вонзить, а потом быстро вынуть его из чужой спины – еще труднее. Но после двух ударов я как-то быстро… наловчилась. Сэм с ревом свалился на пол, перевернулся на живот, но я не заметила и этого. Я просто остервенело махала этим чертовым топором, вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Кровь забрызгала меня всю, даже глаза, отчего я совершенно перестала видеть. В ушах стоял звон.
Под ударами было что-то мягкое, но проще от этого не становилось. Я не знаю, сколько времени прошло, может, все это длилось не больше пары секунд, но я абсолютно забылась в этот момент. Не так, как оно бывает иногда с людьми. Я забыла все: имя, язык, людей вокруг. Я даже забыла, что я человек.
Потом топор застрял и не хотел двигаться. Ручка была слишком скользкой, и я выпустила его из рук, а потом свалилась на пол сама, изнеможенная. Все тело ломило и болело, но я по-прежнему не чувствовала ничего: ни в голове, ни в душе.
Я упала на пол, прямо неподалеку от Мэгги. Это был самый ужасный момент в моей жизни.
Мэгги была истерзана Сэмом до неузнаваемости: все ее тело посинело от побоев, а лицо взбухло. Я лежала прямо напротив нее, на расстоянии вытянутой рукой, а она смотрела мне в глаза, - мое избитое до смерти отражение. Я едва дышала от усталости и совершенно не соображала.
Что-то теплое просочилось подо мной, - это была кровь Сэма, чей живот я вспорола до самых внутренностей, превратив их в обычное кровавое месиво. Едва ли он был жив, - это было мое первое убийство, а я просто валялась на полу, ни в чем не отдавая себе никакого отчета. Пока.
Мэгги была еще жива, еще, но ненадолго. Она вдыхала воздух ртом, как выскочившая на ковер рыба из аквариума. Кровь, коварно добравшаяся через меня и до нее, коснулась ее губ. Она хрипела, очень громко. Это я расслышала даже сквозь звон в ушах. Ее синие глаза были полны ужаса.
Она смотрела не на приближающуюся смерть. Не сквозь меня на убитого Сэма. Она смотрела на меня в упор, и ей было дико страшно. Она боялась. Меня.
У меня не было сил ни удивиться этому, ни испугаться. Я потянулась к ней рукой, и Мэгги, силы которую почти оставили, вздрогнула всем телом. После этого она выпустила свой последний вздох, и глаза ее начали стекленеть. Я уснула или потеряла сознание, не знаю.
Когда пришла в себя, за окнами солнце уже садилось. Вокруг все смердело чем-то тлетворным. Скорее всего, тут поработало мое детское восприятие. Все тело ныло, мало того, что кожа липла абсолютно везде, а одежда задеревенела. Я кое-как встала на ноги, которые отчего-то сильно дрожали, и взглянула на то, что творилось вокруг. О-о, нет, я прекрасно все помнила, я ничего не забыла, нет. Я смотрела на мертвое тело сестры, на растерзанный мною труп проклятого Сэма, на кровь, которая, наверное, уже даже успела просочиться сквозь пол, и… Я ничего не почувствовала, ни страха, ни сожаления. Мне все еще было холодно.
Я не пошла домой. Думала, отец совсем свихнется, если узнает, во что превратились остатки его семьи. Я помылась. Нет, я очень долго мылась, пока вода, стекающая с меня, не перестала быть бордовой. Я помню, как пялилась себе под ноги, даже не замечая, что стою под абсолютно ледяным напором воды. Потом я переоделась, вытащив какую-то одежду из шкафа Мэгги. В ее комнате уже роились мухи, учуявшие мясо и кровь. Я сделала вид, что кроме меня в этой комнате никого больше нет.
Я забрала ее сумку. Положила туда еды, в основном, набрала конфет, которые она обычно прятала у себя под подушкой. И ушла. Никому не позвонила, ничего не сказала соседям, не оставила для полиции даже записки. Я просто ушла прочь, я даже не знала, куда.
Стоит ли тебе говорить, что я успела натворить за следующие два года? Дети могут быть страшными убийцами, если им это по-настоящему интересно, если их мозги не так повернуты или если мамочка с папочкой с колыбели не рассказали им, что хорошо, а что не очень. Я не подошла ни под одну из этих причин. Я быстро нашла дурную компанию. Серьезную дурную компанию, которая быстро нашла, как меня использовать. Думаешь, мне было весело убивать? Или, может, неприятно?
Нет. Мне было на удивление все равно. Я просто научилась выживать. А если для этого нужно было убить – без проблем. В детях редко подозревают убийц. Еще меньше в адекватных детях – холодных и расчетливых убийц. Позже уже я поняла, что я была рождена с этим. Утверждать не буду, быть таким человеку от рождения совершенно ненормально.
Через два года меня знал чуть ли не каждый коп в штате. Такая сенсация, малолетний серийный убийца. Мне даже прозвище дали – Кровавая Джинни.
Охотница вдруг усмехнулась и залпом опрокинула в себя пол бутылки рома. Вытерев рот рукой, она продолжила:
- Уже и не помню, как попалась. Может, подставили свои же, может, еще что. Не знаю, не помню, - равнодушно пожала девушка плечами. – Мне было суждено присесть на электрический стул, и всех психиатров, тогда круживших надо мной, удивляло еще больше то, что и смерть меня не особо заставляла что-либо переживать. Ни своя, ни чужая, смерть совсем меня не волновала. На стул так и не посадили – явился «добрый» дядя, - как-то ядовито фыркнула Джинджер, - по имени Томас Хилл, который выкупил меня у властей за кругленькую сумму, и, вместо того, чтобы посадить на стул и казнить, посадил в другой стул, после чего отправил на пожизненное рабство в свою Корпорацию.
Ее рассказ прервался так же неожиданно, как и начался. Повисла долгая, бесконечная и тяжела тишина, буквально душившая охотников.
- Зачем ты мне все это рассказала? – наконец-то спросил Томсон с мрачным выражением лица. Он хмурился, потому что подозревал назревающие неприятности, которыми буквально дышала девушка.
Джин тяжело вздохнула, опустив голову. Она взболтала алкоголь, оставшийся на дне бутылки, а затем, как-то странно усмехнувшись, ответила:
- Я хочу, чтобы потом, когда мы уже расстанемся и наши дороги совсем разойдутся, ты не оглядывался назад с вопросами, на которые не сможет ответить кто-либо кроме меня, - она сказала это как-то легко, даже игриво, будто она свалила на чужие плечи тот груз, который тянул ее долгие годы ко дну. Йен буквально ощущал, как она исчезала, эта девушка. Как она становилась от него дальше, чем когда-либо.