Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, … как же там дальше? Не помню кусок, но это не важно, нужную часть я с легкостью припоминаю… И оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Как заведенная мысленно обращаюсь к Богу, прошу защиты от лукавого, который, кажется, уже прилип к моей спине и не торопится отступать, и я лечу в его ебанную бездну, впитываю и восторгаюсь его безумием. И его вины в том нет, это все я.
Сломанная и перепаянная по его сумасшедшему подобию. Бьющему и разбивающему окружающее меня мировоззрение, заставляющее по другому видеть истинность вещей. Где ты готов заставить свое сердце не паниковать, лишь бы почувствовать живое, не причиняющее боли тепло кожи. И не важно, что это тепло исходит от твоего мучителя, хозяина.
Нет, он ни в чем не виноват, разве может обвиняться существо, которое за свои грехи не понесет наказание? Который, впитал в себя все ужасы кровавых праздников и наслаждался ими сполна? Нет. Виновата в своем желании только я сама, потому как сама впустила его. Впитала, растворилась и не стоит удивляться желанием тела, потому как касаться его разрешено только ему, и он знает об этом. Чувствует своим гнилым нутром, как чует хищник свою жертву, вцепляется в нее и забирает последние шансы на выживание.
Пару глубоких вздохов, я ощущаю, как молекулы воздуха приходят в движение рядом со мной. Как проникают в его расширяющиеся ноздри, затягиваются мощными легкими. Как позже скользит теплое дыхание по коже, как стадо мурашек от этого касания ускользают ко мне в живот, щекочут там своими мерзкими лапками, накапливая жар между бедер, как приостанавливаю болезненное желание потереться ими друг о друга, чтобы ослабить щекотку.
Я знаю, что сейчас в эту гребанную минуту его губы раздвигаются в холодной, но в тоже время обжигающей усмешке, оголяя верхние резцы. Как затянутые мглой глаза в последний раз скользят по напряженной спине. Знаю.
Как кожа на руках натягивается сильнее от сомкнутых в кулаках пальцев, как колышется воздух от его резкого поворота, и как контрольный выстрел в висок, слышу его удаляющиеся шаги вниз по лестнице. От меня. И не знаю, то ли закричать ему вслед благодарные слова что отпустил меня, то ли рвануть за ним и обматерить, от того, что еще больше натянул мои нервы своим голосом, пробудил такие низменные желания и бросил неудовлетворенную. Я слабая.
Чертов сумасшедший мир. Мир, в котором легко запутаться кто ты на самом деле — злобная тварь, убившая во мне живое или странный, но не менее желанный любовник. Или может все же ты мне просто товарищ по оружию?
Затаскиваю непослушное тело в темноту комнаты, подхожу к окну и падаю на колени. Взгляд молящий, смотрю на бледные руки, раскрываю единственного и молчаливого свидетеля моего падения, молящим жестом пробегаю по струнам, вспоминая свое увлечение роком. Струны от щипков дрожащих пальцев вибрируют, складываются, льются, жалят.
Хочется закричать, хочется зарыдать и побиться головой обо что-нибудь в этом долбанном пространстве, сломать ее к чертям собачим, выгрести мозги, хорошенько прополоскать в проточной воде и вернуть уже нормальными, чистыми, обратно. Заставить работать, как правильно должно быть. А как это гребанное правильно хрен знает. На губах только горький привкус чего-то грязного, страшного, неуместного, а в голове запретные желания.
Не помню, сколько так просидела и промучила струны страшными, неправильными словами кровавого рока. Вырубилась, с горем пополам заставив затащиться бренное тельце на кровать. Через плотный полог, словно отметка для утопающего сознания приход Сашки, и опять кутаюсь в бездонный ад марева сна.
Если закрыть глаза перед взором стоит каменная маска, с лика которого пристально взирают дьявольские глаза. Пухлые красные губы растягиваются от безумного смеха, но я его не слышу, не могу вырваться из гулкой тишины комнаты, в которой основным преобладающим цветом был черный. Не раз еще об этом задумаюсь на протяжении своего заключения. Не раз еще возненавижу этот цветовой спектр, который может поглотить любой другой. Спрятать в своей тени, растворить. И я растворяюсь в нем, теряюсь.
Дни сливаются в одно протяжное пятно времени, а вечер со сгущающимися сумерками растягивает мою агонию.
Единственное пятно в этой черной комнате окно, и оно же мое спасение, откуда до сих пор могу подсматривать за цветом и светом, за неспешно плывущими облаками, за зелеными лапами огромных сосен и представлять вместо немого безмолвия шум свободы. Насколько я понимаю, окно выходит на задний двор каменного чудовища, в котором меня посадили под замок. Задний двор упирается в огромную стену смешанного леса и уходит в горизонт.
Охотничьи угодья. Место, где проливается кровь невинных на потеху властителям мира.
В дневное время можно представить, что я принцесса, заперта в огромном безлюдном замке и издыхающая от тоски по отголоскам мира, или единственная выжившая во время апокалипсиса на всей земле. Одинокая, но живая.
Даже не хмыкаю от абсурдности таких фантазий, на это просто нет сил, а тишина она очень обманчива, в ней, если хорошенько напрячь слух можно расслышать какое-то движение за дверью, скрип подошвы по каменному полу за стенкой. Подставить ухо к стеклу и расслышать шелест веток от ветра, но тогда иллюзия одиночества в этом мире растворится, и ее место займет реальность, в которой балом правит страх и безысходность.
Скольким чудовищам эти стены предоставили свою защиту? Скольких спрятали и почему этих чудовищ не видно днем из моего окна? Прячутся? Боятся солнца?
Глупость, меня же похитили днем. Или лучше сказать добровольно-принудительно сопроводили до места моего жертвоприношения? Да, наверное лучше так сказать. Моя кровь скоро тоже впитается в грешную землю, растворится под каплями проливного дождя, а тело спрячут, закопают, сожгут или еще бог знает что сделают и…? И все. Пройдет год, может два… перестанут искать родственники, забудут те немногие друзья, что до этого момента пытались участвовать в моей жизни, непутевую и молчаливую, а мне безразлично.
Остался страх, и только перед тем, каково это в последний раз вдохнуть свежий воздух? Умирать больно, а если больно, то насколько? Выдержу? Навряд-ли, скорее всего, буду рыдать и умолять о жизни. как беспозвоночная тварь, валяться в ногах и утыкаться влажным лицом в черные лакированные ботинки от какого-нибудь очень крутого обувного мастера. Молить о пощаде. Ненавижу свою слабость. Ненавижу себя за это, но я такая, какая есть. Не могу с гордо поднятой головой кинуться в горячие объятия смерти и получить заслуженный покой с торжествующей улыбкой на лице. Буду мерзкой тварью, а торжествующая улыбка осветит только безумные глаза хищника.
— Почему так тихо? — На грани слышимости задаю вопрос пустоте. Она привычно молчит в ответ. У нее с этим монстром заговор против меня.