Делаю несколько шагов на выход из этой стерильной белизны и замираю перед расправленной кроватью, мнусь. Не хочется впускать правду в себя. Еще несколько часов назад, здесь лежал друг, а теперь… кто он мне? Никто.
— Он ушел час назад. Всю ночь бдел за мной. Мальчишка. — Это хорошо, хочется ответить, но я молча выхожу.
Перед глазами грустные скобки Грегори, а потом спина и это удручает, хоть и не сильно. Я в этом даже вижу некие плюсы. Он бросит перемыкаться на мне, найдет себе такую же веселую и задорную девушку и все будет хорошо, а я действительно порадуюсь за него, и может, когда-нибудь мы сможем опять дружить? Мне бы этого хотелось, в моем мире и так немного друзей, поэтому не хочется терять хотя бы одного.
В столовой появляюсь только после долгой пробежки и затяжного душа. Не знаю что хотелось смыть с себя, но терла кожу очень долго, до покраснения и удовлетворенно разглядывала ее в зеркало, услужливо установленного прямо напротив — во весь рост. Даже если очень сильно захочешь, не сможешь пропустить и миллиметр кожи. Не знаю, что во мне видят мужчины, особенно, такие как Грегори, самая обычная — бледная, голубые глаза, тонкий нос, впрочем, как и губы и резкие черты скул, сужающиеся треугольником к подбородку. Тощее тело, никакой груди, ну не считая единичного размера. Я в общей массе этих мужчин просто теряюсь. Бледнявка. Тихая и неприметная, особенно когда спрятана в своем капюшоне.
Смотрю на мобильник и решительно жму долбанную зеленую кнопочку. Три гудка с той стороны щекотят нервы и обрываются обиженным сопением. Он не говорит со мной, потому как уверен, что в ответ услышит тишину. Да, не смотря на последний срыв, я всегда набирала его и он отвечал. Сначала. А вот сейчас принимает вызов и молчит в трубку. Такое беззвучное общение у нас, но не сегодня.
— Прости меня. — Шепчу сопящему собеседнику и замолкаю. Это все, на что я сейчас способна.
— За что, мам? — Устало отзывается.
— За все, малыш. Такая не путевая я тебе досталась. — Как объяснить ребенку, что в моем состоянии это нормальный припадок? Ебаное расстройство личности, психоз и апатия и прочая хуйня, слишком прочно проросшая во мне, слившаяся с моим сумасшествием.
— Ты у меня самая лучшая, не смотря ни на что! — Ты плачешь, я это слышу, и это убивает меня. Заставляет долбанный моторчик в груди разрываться от вины. Я не лучшая, я просто нелепая случайность, произошедшая с тобой и расстраивающая тебя малыш.
— Малыш я буду стараться для тебя. — Шепчу твоим слезам, опять даю ложные обещания? Одно радует, если меня не станет, у тебя будет защита в виде моего тебе наследия и таких добрых людей как Лис. Именно это она обещала. И я знаю, что выполнит данное обещание.
— Ты уж постарайся, я только привык к тому что у меня есть ты.
— А у меня есть ты, и да, я буду стараться.
Мы еще недолго пообщались, надеюсь, я заслужу его прощение. Я слышала, как ребенок успокоился, как высморкался, и даже представила, как он улыбнулся, и мы попрощались до рассвета.
— Я постараюсь. — Прошептала на прощание уже давно выключенному пластику и пошла завтракать. И это старание приведет меня к окончательному падению в своих глазах, но, черт побери Я БУДУ СТАРАТЬСЯ.
Время для завтрака оказалось, если сказать мягко — поздним. Поэтому не удивилась пустому помещению столовой, и вольготно распорядилась остатками некогда богатого разнообразия из омлета — маленького, холодного кусочка и стаканчика сока с хлебом. Думаю, для перекуса сойдет, все равно нормальный выбор был только из бутербродов, от которых меня уже тошнит.
А вот в спортзале народу было достаточно и мне практически удалось проскользнуть до Лисы, бережно протиравшей своих любимых кинжалов не замеченной.
Несоответствие врезается в мозг. Такая маленькая, нахальная девчонка и такая нежная, заботливая к своим маленьким друзьям. Ей больше подошло бы выковыривать этими кинжалами грязь из-под ногтей, но нет, это же Лис и ее любовники в количестве десяти штук. Лежат на расстеленном замшевом чехле, каждый в своем кармашке, очищенные и отполированные заботливой рукой, протертые каждый с трепетом и любовью.
Я не такая. Мой товарищ своим злобным хищным лезвием касается стены, на которую я его вешаю. Гребанный символ. Я не глажу его, нет. Обычное скольжение мягкой материи смоченной в оружейном масле по стали и обратно как обелиску на стену, чтобы каждый решивший посетить мою обитель смог им любоваться. Знать что я опасна, увериться в этом.
Мне нравится его грубость и надежность, а еще мне нравится им орудовать.
Вонзать в стену и представлять вместо нее широкую грудь. Да мне нравится это делать, как мне кажется и ему это нравится, он сверкает от счастья, что может быть полезен для сумасшедшей и я должна за это ему, как минимум сказать «спасибо». Ему, безмолвному свидетелю моего отчаянья и я сейчас не о своем занятии по убиванию стены, нет, я сейчас о том, как после этих ударов он с пола тихо наблюдает мою истерику, слезы — безмолвный свидетель.
Не случись его со мной, возможно, не случилось и всего остального, а я, не смотря ни на что благодарна ему за встречу с такими людьми как Сашка и Лиса.
— Оу, не ожидала тебя здесь увидеть. — Лис отвлекается от своего занятия, смотрит, оценивает. Можно мне доверять? Можно вкладываю свой ответ во взгляд. Я пришла в норму, если вообще со мной такое возможно.
— Сама себя не ожидала больше увидеть. — Ты расплываешься в такой знакомой, мягкой улыбке, от чего кошки начинают скрести по душе. Я и перед тобой виновата. Я перед всеми виновата. — Лис, я готова вернуться. — Душу в себе желание разреветься, попросить прощение.
— Ну, наконец. — Ты неловко пытаешься встать.
Да, в твоем положение это уже сложновато сделать с былым изяществом. Поэтому ложу свои руки к тебе на плечи. Запрещаю подъем. Сегодня я буду тренироваться по своим правилам, но не это тебя удивляет, нет, тебя удивляет то, что я впервые к тебе прикоснулась не с желанием навредить или привлечь внимание. Я вижу удивление в твоих глазах, и мне от этого хочется рассмеяться, а еще мне хочется каждому в этой комнате пожать руку, улыбнуться, поприветствовать, познакомиться.
Вот такой заглюк. Я хочу почувствовать толпу, раствориться в ней, наконец, понять, что часть ее, ведь в той камере со Зверем, стекло, которое отделяло меня от всего, рассыпалось, выпустило меня.
Лис садиться обратно, немного настороженная моим поведением, а я разворачиваюсь и иду в дальний угол. Я знаю, он там, в этом зале есть только одно место где можно его найти, увидеть, если только приблизишься. Ты не тягаешь железо, как большинство, ты не оттачиваешь приемы рукопашной, ты даже не разминаешься. Ты просто уходишь в этот темный угол, и не давая себе передышки, колотишь грушу часами. Не в полную силу, так словно и с ней играешь. Или может ты привык уже к тому, что твоя жизнь одна сплошная, затяжная, кровавая игра?
Ты без футболки, твои мышцы налиты силой, напряжены, а пот блестит красивой россыпью маленьких бриллиантовых капель. От этого, кажется, что блестит не капельки воды, а твоя смуглая кожа. Твоя ебанная кожа, которая блядь, выглядит как само совершенство. Ты таким был от рождения, или стал таким переродившись? Или эта еще одна взращенная обманка в тебе? Привлекаешь своих жертв? Ослепляешь красотой? Оттачиваешь в себе эту красоту? Да. Опасная красота, переплетенная с сумасшествием и жестокостью. В этом весь ты. И если хочешь жить, лучше держаться подальше от тебя. Но мне не повезло, меня размазало по тебе. Мне уже не страшно. Ты вчера меня не обидел, не тронул, теперь мне сам черт не страшен.