Маттео все еще говорит, и я отрываю взгляд от Дома, чтобы послушать. — Я рад, что ты прозрел, Морелли. Было бы чертовски обидно, если бы ты истек кровью той ночью.
Я заставляю себя рассмеяться. — И позволить тебе лишиться удовольствия от моей компании? Я так не думаю.
Он снова ухмыляется, сверкнув зубами. — Возможно, я недооценил тебя.
Я ухмыляюсь. — Все всегда так делают.
День 42 — Катарина
Я смотрю на свое отражение в зеркале, вытирая пар.
Я не узнаю женщину, которая смотрит на меня в ответ. Изможденное, впалое лицо и глубокие фиолетовые круги под глазами смотрят в ответ. Клеймо Азанде насмехается надо мной, отпечатанное на моей коже, заявляя о собственности Сальваторе. Различные синяки от Сесиль и Сальваторе покрывают мою кожу оттенками фиолетового, зеленого и желтого.
Шесть недель.
Я здесь уже шесть недель, а выгляжу как гребаное привидение. Я больше не выгляжу неуместно рядом с женщинами, которые живут в клетках у меня под ногами, с женщинами, рядом с которыми я провожу свои дни.
Теперь я одна из них.
Моя рука дрожит, когда я протягиваю руку, чтобы осторожно коснуться клейма.
Все еще болит. Но заживает. Скоро кожа побелеет, его метка навсегда отпечатается на моем теле.
Я никогда от этого не избавлюсь.
Я наклоняюсь ближе, ища хоть какой-то намек на себя под этим изможденным лицом. Любой намек, который они могли бы узнать.
Пожалуйста. Я произношу эти слова про себя, как молитву. Пожалуйста, пусть они будут там.
Пусть Люк будет рядом.
Когда Сесиль заходит в ванную, она морщит нос при виде моего отражения, ее отвращение ясно видно. Она разглаживает рукой свое гладкое платье. — Тебя ждут внизу через час.
Я молча иду за ней и сажусь перед туалетным столиком. Угроза, прозвучавшая на тренировке, распространилась по каждому углу этого дома.
Веди себя хорошо или они заплатят.
Веди себя хорошо или твоя дочь заплатит.
Веди себя хорошо или пострадают все, кого ты любишь.
Меня эффективно заставили замолчать.
Оказалось, я вовсе не такая сильная.
Не в том, что действительно важно.
Я — слабая.
Можно ли всё ещё считать силой — сидеть смирно и ничего не делать, чтобы защитить тех, кого любишь?
Я раньше думала, что да.
Но теперь уже не уверена.
Ножи и пули куда проще, чем это.
Мои плечи ломаются под тяжестью всех жизней, что я держу на себе, и я так чертовски устала.
Я закрываю глаза, когда мои волосы высушиваются, расчесываются и завиваются женственными волнами.
Могло быть и хуже.
В конце концов, меня могли заставить трахнуться с моим мужем. Но, по крайней мере, на данный момент, он, кажется, доволен наблюдать за мной, с ликованием в его бледно-голубых глазах, когда мой дух с каждым днем все больше ослабевает.
Смотрит, как я беру еду из его рук, играет с моими волосами.
Я игрушка.
Я часто задаюсь вопросом, какого именно момента он ждет, чтобы сделать этот последний шаг. Сколько ещё пройдёт, прежде чем он решит, что с него хватит.
Что я сломана достаточно.
Стефано был прав. Сальваторе преуспевает в эмоциональных пытках.
Ожидание… ожидание почти хуже. Просыпаться посреди ночи, ожидая, когда чьи-то руки коснутся моего тела, дыхание коснется моего лица, ночь за ночью...
В уголке моего глаза мелькает тень, и я поднимаю взгляд. Скрестив руки на груди, Стефано прислоняется к дверному проему, не сводя глаз с моего лица.
Дыши.
Я делаю вдох, и напряжение в его плечах спадает. — Он ждет.
Сесиль фыркает. — Я еще не закончила.
Я выгляжу как кукла. Как милый аксессуар. Сесиль застегивает молнию на моем коротком платье, другого оттенка розового, от которого почти режет глаза, а плечи остаются обнаженными, выставляя на всеобщее обозрение мое клеймо. Я просовываю ноги в бесполезные балетки, которые вот-вот свалятся с моих ног, и сижу неподвижно, пока она застегивает колье у меня на шее.
Это похоже на ошейник.
Стефано бесстрастен, когда я прохожу мимо него. Но я чувствую извинение в прикосновении его пальцев к моим, поощрение.
Дыши.
Сальваторе разводит руки в стороны, когда мы подходим к главным дверям. Его взгляд задерживается на колье на моей шее, его клейме на моей коже. — Ты прекрасно выглядишь, жена.
Я никогда так не презирала ни одно слово.