Губы Эми сжимаются в тонкую линию, когда мы выходим из пространства. Мы идем по коридору в тишине, и я не спускаю с нее глаз, покачиваясь и испуская икоту, когда мы проходим мимо дежурных.
Она останавливается у подножия лестницы, опустив глаза в пол, и обращается к стоящим там мужчинам. — Приказ Маттео.
Плотоядные искорки в их взглядах, когда они пропускают ее, сменяются весельем, когда я им подмигиваю. — Ставлю двадцатку на то, что вы услышите, как она выкрикивает мое имя в течение следующих тридцати минут, ребята.
Их смех доносится до нас.
Ее спина напряжена, когда она ведет меня вверх по лестнице. Она не обращает на меня никакого внимания, когда мы оставляем солдат позади, и я полностью отвлекаюсь от нее, когда мы достигаем верхнего холла.
Становится почти тихо, единственный приглушенный шум доносится с вечеринки внизу. Я бросаю взгляд на покрытое ковром пространство перед нами, останавливаясь на закрытых дверях.
Эми стоит у ближайшей к нам двери, обхватив себя руками. Но ее глаза настороженно следят за мной.
Моя улыбка появляется снова, глаза сужаются, когда я машу рукой. — После тебя.
Комната для гостей аккуратная и мягкая, кремовых тонов, и больше ничего, кроме кровати и буфета. Я оглядываюсь по сторонам, тайком выискивая любой намек на то, что за нами наблюдают, пока подхожу к буфету, ставлю бокалы и наливаю в два бокала.
Ее голос звучит на удивление ровно. — Тогда продолжай.
Я поднимаю бровь от этих натянутых слов и поворачиваюсь. Она уже тянется к задней части своего платья, и это опустошенное выражение на ее лице говорит мне все о ее недавних переживаниях.
Она вздрагивает, когда моя рука накрывает ее руку, останавливая ее от расстегивания молнии. Я провожу пальцем по ее обнаженному плечу. — Я люблю сначала немного поболтать.
Эми медленно берет стакан, когда я вкладываю его ей в руку, и указываю на край кровати. — Присядь. Расслабься.
Я беру свой стакан, прежде чем сесть рядом с ней, наблюдая краем глаза, как она сначала отпивает глоток, прежде чем осушить стакан. — Как у тебя дела?
Ее плечи горбятся. — Прекрасно.
Придвигаясь ближе, я снова касаюсь ее плеча, откидывая назад ее светлые волосы. Она вздрагивает, когда я дышу ей в ухо. — Камеры? Мне не нравится публика.
Но она качает головой, напрягаясь. — Не здесь.
Я медленно отстраняюсь от нее. — Тогда у тебя не будет неприятностей, если мы немного поболтаем. Прежде чем начнется веселье.
Она оглядывается через плечо на кровать, ее лицо искажено. — О чем ты хочешь поговорить?
Я встаю, снова наполняя ее бокал. — Это зависит от обстоятельств. Ты умеешь хранить секреты, Эми?
Осторожнее.
Я стараюсь говорить непринужденно. Я провел три гребаных месяца в ожидании такой возможности. Я не намерен тратить его впустую.
Она смотрит на меня, теперь настороженно, в то время как ее пальцы сжимают ножку бокала так крепко, что она грозит сломаться. — Нет.
Я напеваю. — Мудро. Должно быть, для тебя это были большие перемены, когда Маттео занял пост.
На ее лице снова появляется отсутствующее выражение. Она смотрит на бледную жидкость, не отвечая.
Вдова Джозефа Корво.
Мой голос смягчается от осознания, и это не намеренно, не отрепетировано. Сидя рядом с ней, я сохраняю между нами почтительное расстояние. — Что случилось?
Она замечает, как я бросаю взгляд вниз, вопрос прозвучал не только в словах. Её рука ложится на живот. Плоский живот.
— А как ты думаешь? Маттео пришёл к власти и избавился от конкурентов.
В ее словах слышится горечь, печаль и ярость.
У меня тяжело на сердце. Так много жертв этой гребаной войны, и все ради контроля над Cosa Nostra. — Мне жаль, Эми. Правда.
Но она качает головой. Ее рука сильно дрожит, когда она снова тянется к спине, расстегивая молнию. — Просто... сделай уже это. Пожалуйста.
Мольба. Тихий звук эхом вырывается из ее горла, когда я хватаю ее за руки, опуская их на колени. Эми смотрит вниз, когда я опускаюсь перед ней на колени. — Я не собираюсь тебя трахать.
На ее лице застыло не облегчение, а паника. — Но Маттео, он… пожалуйста...
— Он не узнает. Он поверит, что мы сделали именно то, чего он ожидает. Я позабочусь об этом.
Ее плечи немного расслабляются, хотя она и хмурится. — Зачем тебе это делать?