Люк моргает, единственный признак его удивления. А затем его взгляд становится острее. — Итак…
— Скажи мне, зачем ты здесь, Лучиано. — Мой голос тверд, даже когда я опускаю руку обратно в карман и сжимаю эту фотографию, как талисман на удачу. — Сейчас же.
Больше никаких игр. Больше не нужно прятаться за язвительными ухмылками.
Все это безразличие исчезает с его лица. — Я заберу оттуда Алессию в субботу, Данте.
В моих ушах раздается звон. Люк молча наблюдает за мной, его челюсть сжата.
Три месяца, и фигуры выстраиваются. — Тогда в субботу.
Шесть дней до того, как мы начнем войну, чтобы вернуть их.
Он вздыхает, когда я достаю фотографию из кармана. Пальцы Лучиано Морелли дрожат, когда он берет ее, в его взгляде появляются тени. — Она выросла.
Он замечает выражение моего лица. — В ту ночь, когда их забрали, Алессия была там. Мы с Кэт подождали, пока не убедимся, что можно двигаться. Нож Маттео спрятал у нее под одеялом.
Нож, который был так близко от моей дочери. Нож, который, по словам Джио, чуть не оборвал Люка жизнь. И эмоции в моей груди кажутся очень близкими к тем, что я вижу на его лице.
Я ненавидел его за это. За то, что он привел туда Кэт. — Зачем ты это сделал, Люк?
Он знает, о чем я спрашиваю. Его пальцы сжимают фотографию. — Однажды я дал Кэт обещание. Я сказал ей, что всегда буду рядом с ней, что никогда не буду пытаться удержать ее, преграждая ей путь.
Я бы никогда не отпустил ее, боролся бы с ней на каждом шагу, и она это знала. И Джио был бы таким же. Дом был не в той форме, чтобы куда-либо идти.
Люк встречается со мной взглядом. — И она пообещала мне, что в обмен всегда будет говорить, куда направляется. Я не нарушаю своих обещаний, В'Ареццо.
Она бы пошла туда одна, если бы не он.
Он опускает взгляд на фотографию.
— Я пришел сюда, — тихо говорит он, — чтобы ты знал, что нужно быть готовым отправиться за Кэт. Мы должны ударить их обоих одновременно, Данте. И потому что, если я не выберусь, есть вещи, которые тебе нужно знать.
Что бы мы попытались снова, если у него ничего не получится.
— Так или иначе, — говорю я, и мое горло сжимается, так чертовски сжимается, — я не могу представить, что это произойдет, Морелли.
Я начинаю понимать, что Лучиано Морелли ради них пополз бы по битому стеклу. Ради них обеих. И у меня нет слов, чтобы выразить ему, что это для меня значит.
Действительно семья.
Когда он встает час спустя, эта ухмылка возвращается на место, как маска. Его карие глаза блестят. — Следующим я планирую посетить «Белладжио». Просто, чтобы ты знал.
Это часть представления, на случай, если кто-нибудь обратит внимание.
Я протягиваю руку, и он крепко пожимает ее. — Ты же знаешь, что я скажу им, что ты придешь.
Люк фыркает. — Ты сильно недооцениваешь мои способности, если думаешь, что это остановит меня, В'Ареццо.
Он поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его. — Люк...
Я не из тех, кто поддается сантиментам, не совсем. Катарина — единственный человек, который, кажется, вытягивает их из меня. А теперь... и моя дочь тоже.
Но Люк напрягается, когда я обнимаю его, позволяя каждой частичке благодарности наполнить мою хватку.
— Grazie, fratello. (итл. Спасибо, брат)
День 100 — Доменико
— Buon compleanno, amico. (итл. С днем рождения, друг)
Стробоскопическое освещение мерцает над лицом Маттео, его коронки блестят. — Grazie, Лучиано.
Я с усилием сдерживаю стон боли, когда сдвигаюсь со своего места у стены. Вчерашний бой был сложнее обычного, мужчину за мужчиной вытаскивали на этот гребаный ринг, тыча в него пальцем. Все это часть празднования.
Люк отступает назад. Как обычно, он ничего не говорит мне. Но его взгляд задерживается на новых синяках. — Твой силовик выглядит немного потрепанным.
Должно быть, все действительно плохо, раз уж он это комментирует. Маттео поворачивает голову, чтобы посмотреть. Пожимает плечами. — Ничего такого, с чем он не смог бы справиться. Ему, блядь, нравится жажда крови. Не так ли, Росси?
Он не ошибается.
Мой мир сузился до представлений о вечеринках и драках. По крайней мере, когда я нахожусь на ринге, я могу дать волю дикой, горькой ярости, которая кипит у меня под кожей. Выпустить её, пока она не поглотила меня в урагане костей, крови и кулаков.
Это единственное время, когда я вообще чувствую себя живым.