- Девочка не помнит ничего, - подтвердила Миса. - Только и без того дело ясное. И почему не помнит тоже ясно, - заверила его повариха.
- Это что же тут ясного?! – возмутился Парон.
- А все! – гордо заявил Миса.
Какие же мужики глупые, а вот она! Была у Мисы страсть сочинять разные истории. Это дело для женщин вполне обычное. Но она еще и верила во все что сочиняла. И так убедительно свои выдумки рассказывала, что могла уверить в них кого угодно.
- Вот сам подумай, - напустилась она на Парона. - Откуда девочка могла взяться? Мосты-то порушены. Значится, по нашему тракту она придти не могла. И что у нас остается? Лес! А за ним Длинный тракт, на котором разбойники засели. Их, злыдней, уже семь лет извести не могут. Вот, стало быть, ехала наша девочка по Длинному тракту как положено с охраной да напали на них злыдни. А ехала она верхом. Ты не видел, у нее под юбкой штаны для верховой езды надеты были и сапожки, - пояснила она. – Разбойники орут стреляют из самострелов ломятся со всех сторон… Вот и понесла у нее лошадь, и понеслась она в лес. В лесу девчушку и скинула. А может, сломала себе чего…
- Кто? – не понял Парон.
- Да лошадь ногу себе сломала и в овраг свалилась. Кто же еще? - возмутилась Миса. Она уже видела все, о чем говорила «как вживую». - Полетела бедная лошадка в овраг, а девочку веткой в сторону-то и откинуло. Упала она сердешная и чувств лишилась. Только к ночи в себя и пришла. А в овраге волки воют, лошадку бедную догрызают. Не отъелись еще после зимы серые убийцы! Испугалась девочка и бросилась бежать, куда глаза глядят. А разве что в лесу ночью разглядишь? Чуть в болото не угодила…
- Да разве есть болото в этом-то лесе? – усомнился Парон.
- А хоть и нет! – вздернулась Миса. – Со страху да ночью чего не почудится! Девочка-то городская, леса совсем не знает. Да она вовсе не здешняя! Поперва совсем непонятно говорила. Потом по-нашему стала, а слова чудно выговаривает. Только не об этом речь, - отмахнулась она от Парона. Чего суется? С мысли ее сбивает.
- Вот я и говорю. Лес чужой кругом, что-то шуршит да скрипит. Кто-то воет да стонет. Стало ее водить и кружить. Совсем бедняжка заморочилась. Кое-как ночь пережила без еды да в холоде да в страхе. Измучилась, истощилась сердешная совсем. Так она брела все и брела наугад да к нам и выбрела. Тут-то силы у нее и кончились, и упала она на нашем дворе.
От страхов и голода память-то и потеряла. Может и умом слегка тронулась, очень уж странная она. А то, что Сирот следов не нашел, так дождь пред тем был. Нечего ему небылицы лепить, что Метта ниоткуда взялась. Вот старый уж совсем, а все глупости выдумывает как ребетенок.
- А и верно! - согласился Парон. - Так всем говорить и станем. Сироту я язык придержу, а то накликает нам дознавателей. «А про то, что ворота мы на ночь брусом закладываем поминать незачем», - подумал он.
Дождь то шел, то переставал. В такую погоду да при необременительном хозяйстве, чем заниматься обитателям постоялого двора без постояльцев? Только сидеть у очага да разговоры разговаривать. Нет, одна постоялица вроде, как и есть и в чувства пришла. Ее рассказы с удовольствием бы послушали, да только не помнит она ничего и сторонится всех. Сидит одна в флигельке и не выходит почти. Раз ее не послушать, можно самим о ней поговорить.
- А как ты утром, итить, спугался! – вспоминая, подхихикивает Сирот, толкая локтем Парона, - «Все пропало! Отвернулась Лия от нас! Даже пакостная мелочь нас покинула. Не будет нам житья в этом месте!». Вот уж, итить, не ждал, что мой доблестный командир так блох да клопов почитает. Как отказались они его грызть, так и жизнь не мила стала, - едва договорив, Сирот закатился громыхающим смехом.
- А и нечего потешаться! - вступилась за покрасневшего хозяина Межи Миса. – Это ж все знают, что ежели живность сама по себе сбежала – жди беды. Я и сама бы тут не осталась если б не при мне то приключилось. А дело было так, - принялась уже не в первый раз рассказывать Миса.