Когда Себастьян задумчиво хмыкает – Гидеону хочется закурить. Неужели он мог ошибиться? Да, нет же, бред! Точно знает, что бред, сам успокаивал приступ, но... даже актёр способен натурально сыграть смерть лишь понаблюдав за умирающим, с какой вероятностью...
Мысли Гидеона сбиваются, когда больничная рубашка девушки падает на пол, оставляя её практически голой. Яркие кучерявые волосы достигают поясницы, и врачу кажется, он видит Мериду[1] из мультфильма.
Себастьян, наверняка, попросил лишь расстегнуться, чтобы послушать лёгкие и сердце. Стандартная проверка между нестандартными вопросами, которыми он осыпал девушку. Но тут замер даже Морган.
— Гидеон, подойди, пожалуйста, — ошарашенный голос психотерапевта заставляет психиатра сглотнуть.
И чего он так перепугался, как интерн на первом осмотре?
Гидеон поднимается с диванчика, чувствуя, как свинцовая тяжесть наливается в икрах. Он всего лишь врач. Бесполое существо, но в чём проблема? Что с ним не так? Почему тело реагирует так странно? Наверное, нужно зайти и проверить давление, перепады погодных условий никогда не сулили Гидеону ничего хорошего, особенно в последнее время.
Яркий взгляд тупо замирает на угольно-чёрных завитушках под грудью девушки.
Но, что ужаснее, множество шрамов разной длины изрезали грудину, будто её когда-то уронили, как фарфоровую вазу, а та в свою очередь раскололась на мириады осколков. И, видимо, тот, кто уронил – так сильно любил свой фарфор, что решился собрать воедино и склеить. И, хотя клей оказался достаточно сильным, от оставшихся сколов и трещин избавиться не удалось.
Почему-то странное желание, осевшее на подкорках мозга, напевает вырубить Себастьяна ко всем чертям, лишь бы тот не разглядывал с таким ужасом и сочувствием ту, которая принадлежит не ему.
Гидеон поднимает глаза, встречаясь с расфокусированными разноцветными радужками. Ей всё равно. До мурашек безразлично.
— Можешь не переживать, диагноз подтвердится. Это твой случай, — тихо проговаривает Себастьян. Он приседает на корточки, чтобы поднять рубашку.
Гидеон коротко кивает, выкладывает пачку сигарет на стол, а затем выходит, ни разу не обернувшись. Лишь бы не сойти с ума от накатившей головной боли и безумно ледяных разноцветных глаз.
— Он не всегда такой странный, — недовольно поджимает губы Себастьян, сжимая в пальцах её рубашку. — Нужно одеться, ты замёрзнешь.
— Кому нужно? — она вдруг поднимает на него глаза.
Себастьяна пробивает ударной волной от стоп до макушки. Странное тепло разливается в области солнечного сплетения.
— Смерть от переохлаждения – не очень приятная забава, — он шмыгает носом, не разрывая зрительный контакт.
Врач, как умалишённый, пытается найти проблеск адекватности в глазах. Очередная проверка для неё: ответит отрицательно – можно выдохнуть, а Гидеон получит хотя бы одну положительную метку в её впечатляющий диагноз.
— Смерть в целом – не слишком приятна. Может, поэтому она так притягательна.
— Ты часто думаешь о смерти?
— В данный момент.
— И что же, если не секрет?
— Что смерть от переохлаждения – действительно не приятная штука, — Эсфирь косится на больничную рубашку в руках врача.
Себастьян усмехается, а затем накидывает ткань на плечи, наблюдая за тем, как рыжая недовольно кривит губы. Она слишком быстро и резко одевается, но застегнуть рубашку не выходит – по пальцам бьёт дрожь, пуговицы не попадают в петли.
Себастьян присаживается на корточки, едва протягивая руки. Она впивается в них пустым взглядом.
— Я хочу лишь помочь тебе, — медленно проговаривает врач, замирая.
— Себе помоги, — очередная вспышка ярости из-за трясущихся пальцев, и руки безвольно падают на колени.
Беспомощная. Поломанная. Отправленная в утиль. Неизвестно кем, неизвестно когда, непонятно даже, кто она, насколько правдива реальность её существования и всё, что говорят вокруг об убийствах и диагнозах. Но, что страшнее, задавая себе из раза в раз один и тот же вопрос: «Смогла бы я убить?» - ответ всегда оказывался положительно пугающим. Ни одна часть никогда не сомневалась в этом умении. Более того – кто-то внутри срывал связки в хриплом крике, заставлял пробудить в себе то, отчего даже страх задрожал и забился бы в оконную щель. Но разве она имела право на что-то большее, чем ненавистный взгляд на окружающих?
Эсфирь чувствует тепло рук врача. И от этого будто тело оживает. Маленькие электрические разряды дают о себе знать в разных участках кожи. Дьявол! Пальцы перестают дрожать! Тело словно почувствовало защиту и... силу. Эсфирь заворожённо смотрит на собственные руки. Она уже и не помнила, когда видела их без тремора. К чёрту, она вообще ничего не помнила.