4
«Щёлкни пальцами. Это всё, что тебе требуется. Он исчезнет, клянусь. Ты больше никогда не увидишь того, кто рушит нашу жизнь. Прислушайся к темноте внутри себя хотя бы сейчас!»
Эсфирь сильно щурится, до ярких белых пятен под веками. Она вроде бы уже несколько недель здесь или месяц? Уже не важно, если честно. В закоулках мозга, почти не замолкая, крутятся одни и те же предложения, а напротив всё чаще сидит один и тот же человек. Тот, у кого она совсем недавно рыдала на груди, вскрывая рёбра. Тот, кого тёмное желание внутри грудины требовало убить, вгрызться в яремную вену и ждать пока кровь не потечёт по подбородку.
Мужчина, который уверял, что он её «брат» — растворился на несколько недель, оставив гнить её в неизвестности; как и врач, что производил первый и последний осмотр. Медицинских братьев, избивших её, будто не стало вообще. И что-то подсказывало Эсфирь, что виновник всему человек напротив.
Опасный человек, хотя лично ей он пока что не сделал ничего плохого. Но почему тогда нутро дрожало каждый раз, когда он лишь обращал взгляд?
Доктор Тейт, по своему обычаю, сидит совершенно расслаблено, в противоположном конце новой тюрьмы. Нога закинута на ногу, а левая ладонь лениво подпирает щёку. И в этой позе весь он – доктор Гидеон Тейт: скучающий, расслабленный, не внушающий доверия.
Казалось, разговоры ни о чём стали новой фишкой. Погода, самочувствие, местная еда – каждодневные избитые темы. А большего Эсфирь и не могла выдать. Даже, если бы она помнила прежнюю себя, вряд ли бы раскрыла душу.
— А что касается мечты – ты считаешь это явление обязательным для каждого человека или же пустой тратой времени? — Гидеон не меняет положения, лишь едва заметно ёрзает на стуле.
Чёрт, он так старается не выдать своей заинтересованности разговором, её мыслями… ею. Она превратилась в душащее наваждение, в которое он нырял с разбега. Уходил на работу разительно раньше, переделывал все дела с завидной скоростью, а затем освобождал время для пациентки, заходил к ней по несколько раз на дню, сам делал процедуры, оставляя медсёстрам лишь капельницы, а затем разговаривал с ней до глубокой ночи. Он повернулся на ней, словно злой гений, свято лелеющий идею о порабощении мира.
Для всех, даже для злящейся Трикси, бросал дежурную фразу: «Она слишком тяжёлая пациентка». К слову, «тяжёлая пациентка» действительно пугала до чёртиков всех, кроме Гидеона. Его она восхищала до предательской дрожи в пальцах. Наверное, потому что зло не может испугать зло. А Гидеон считал себя именно таким – подлым злым изменщиком, что, будучи в хороших отношениях с невероятной девушкой, ослепился сумасшедшей пациенткой. Он не хотел её лечить, лишь говорить. До бесконечности. Стирая язык в мозоли.
Для своего щенячьего восторга перед рыжеволосой придумал термин – «ослепление». Будто Эсфирь служила яркой вспышкой, затмевающей собой окружающий мир. И ему казалось, позволь она коснуться себя хотя бы мизинцем – он окончательно потеряет голову, сгорит дотла в ворохе эмоций, как маленький двенадцатилетний парнишка, впервые узнавший о влюблённости.
Дьявол, он был ужасным врачом, худшим парнем, отвратным человеком и... его это устраивало. Совесть даже не думала просыпаться. Её нагло украла рыжая ведьма, ставшая самым страшным секретом. А он не раздумывая поселил этот секрет глубоко в сердце, там, где и сам бывал не часто.
Губ Эсфирь касается усмешка. Гидеон хмурится. Иногда казалось, что ведьма умеет читать мысли. Или, по крайней мере, считывать желания. По тому как иначе её поведение после его оглушающих мыслей объяснить было невозможно. Вот и сейчас она закидывает голову, прислоняясь кучерявым затылком к стене, и усаживается в позу по-турецки. Расслабленная, невероятно красивая в своём изнеможении. Гидеон, не удержавшись, сглатывает. А чертовка снова усмехается, словно услышав.
Но на деле – врач уже порядком надоел Эсфирь. Около часа их беседа идёт не по заученному «клише». Честно сказать, их последние «разговоры» скатывались в размышления, Гидеон переставал что-либо записывать, а сама девушка пыталась расслабиться. В конце концов, врач скрашивал одиночество.
— Мечтания – слишком светлые вещи для меня, — фыркает она, крепко сцепляя пальцы в замок.
— Я считаю, ты не права.
— Как хорошо, что мне плевать на то, что Вы считаете.
Усмешка Гидеона раздражает Эсфирь. Его идиотская манера впопад и невпопад усмехаться – выбешивала до чёртиков.