Яркие огни заставляют её подняться с кушетки и сделать шаг.
«Странно, он даже на кнопку не жмёт…», — усмехается Эсфирь про себя.
Ещё аккуратный шаг, в ожидании: либо он скрутит её, либо охрана.
Ничего не происходит, кроме ощущения горячего дыхания на фарфоровом лбу.
Приподнимает подбородок с целью заглянуть в такие странные глаза. Его взгляд казался нечеловеческим, неестественно светлым, будто голубой сапфир в сердцах раскололи молотком до крошек, которые при лунном свете мерцали волшебным свечением. Он смотрел с такой силой, будто умел видеть сквозь землю.
Его будто током прошибает. Ощущения наотмашь бьют по лицу: зрение становится в разы чётче, позволяя рассмотреть каждый тонкий шрам над бровью девушки; слух становится острее настолько, что он слышит тихие перешёптывания охранников за дверью, а от единственной фразы девушки сводит все мышцы, в ушах застывает свинец, а сам Гидеон оказывается пригвождённым к полу:
— У тебя очень красивые глаза…
9
Удар.
«Дубхе».
Удар.
«Мерак».
Удар.
«Мегрец».
Тишина.
По новой.
Видар сильно сжимает голову в руках, ударяясь затылком о дверь собственного кабинета. Позорно сбежав сюда после треклятой фразы – он уже несколько часов сидел на полу, привалившись к двери, даже не удосужившись дойти до дивана.
«У тебя…»
«Алиот».
Грудина зашлась трещинами, а белые полоски шрамов от выдранного сердца снова начали кровоточить.
«Очень…»
«Фекла».
События последних лет с кровью въелись в кожу, крутанув всё произошедшее с новой силой.
«Красивые…»
«Мицар».
Вспомнить всё – не такая уж и сложная задача. Осознание и структурирование, выстраивание фрагмента памяти за фрагментом – вот, что привело в ужас. В дикую панику.
Яркие кучерявые волосы, разметавшиеся сначала по полу поместья Тьмы, а затем так спокойно лежащие на изумрудной подушке гроба, вспыхнули под веками салемскими кострами. Кровь, окропившая его волосы, лицо и руки по локоть, отдала железом на кончике языка. Кровь, размазавшаяся по её подбородку, перепачкавшая его надежду и шанс на любовь, плавила внутренности. Кровь, что он чувствовал во рту, когда убивал, служил Тьме, рушил свой мир и наблюдал за грудой камней, в который превращался замок, разъедала душу. Одиночество заползло в каждую костную ткань, решив, что порвёт всё к демоновой матери изнутри, посчитав это прекрасной местью за то, что всё это время чувствовала она – его родственная душа. Одиночество, пропитавшее её насквозь, навсегда поселилось в трещинках на губах, завитушках родных волос, крепко сцепленных пальцах. Одиночество захватило её такие пустые, утопающие в беспамятстве и боли...
«Глаза…»
«Алькаид».
Ладонь растирает грудную клетку, чувствуя мерное биение сердца Верховной Ведьмы. Мощное, сильное, напитывающееся ещё большей силой.
Демон, какой же он слабак! И как он не хотел явить собственную слабость, когда услышал холодную фразу, расколовшую душу на мириады осколков. Выдержать безразличный взгляд оказалось невозможнее, чем похоронить. Не иметь возможности коснуться острой линии скул, запутаться дрожащими пальцами в кудрях и растворить её в себе после долгой разлуки – оказалось вещами невозможными, даже несбыточными, но остро необходимыми. Проведи он там чуть больше времени – напугал бы ко всем демонам, тем самым разрушив единственную хрупкую нить, связывавшую их. Ведь единственное желание, сигналившее в мозгу – поцеловать её, крепко, грубо, сильно, чтобы вместе с его языком в неё проникли все невысказанные извинения и разъедающее раскаяние.
Судорожно хватает ртом воздух. Пять человеческих лет он провёл в забвении, в спутанных мыслях, в искренней вере в собственную психическую нестабильность. И каждую секунду, каждый день из долбанных пяти лет – подсознание снова и снова доказывало глухому мозгу, что так не должно быть, что в его жизни существует лишь одна девушка – и имя ей – Эсфирь – путеводная звезда, служащая ориентиром в непроглядном мраке душ.
Демон, четыре с половиной года назад он почти вспомнил её! И осознание это выбивает землю из-под ног. Его Королева шла с ним под руку в виде воспоминания – того самого, когда он понял, что пропал бесповоротно и навечно, когда желание касаться её электризовало подушечки пальцев, когда он хотел разорвать себя за чувства, которым позволил существовать. Сейчас те же чувства разрывали его. Не заботясь о внутренностях.