— Смотрю, ты сегодня с особой щедростью раскидываешься вещами, — хмыкает доктор Ритц, плюхаясь на диван под вопросительный взгляд Видара.
— А ты с особым удовольствием сидишь на моём диване, — изящно дёргает бровью он, убирая правую руку в карман больничных штанов.
Невыносимо хочется переодеться. Желательно, в чёрный. Быть ближе к ней хотя бы по цвету. Хотя бы мысленно.
— На самом деле, я по поводу твоей психички, — Татум чуть ёрзает на диване, пока Видар старается успокоить разросшийся гнев в собственных глазах. — Как она тебе?
— На мой взгляд, случай безнадёжный, — один Хаос знает, откуда в Видаре столько выдержки. — Если не сломается в ближайший месяц – её сломаю я.
— А слухи – правда?
— Какие именно? — Видар плотно сжимает челюсть, так, что ему слышится оглушающий треск в скулах.
Он всё-таки садится за рабочий стол и прежде чем сделать видимость работы, достаёт из верхнего ящика пачку сигарет.
— Ну, о том, что у неё просто дико уродливое тело, — Татум разгибает указательный палец. — Что ей делали лоботомию, — к указательному присоединяется средний. — И что она сошла с ума из-за измены любимого?
Видар шумно выдыхает через нос.
— У неё обычное тело – раз.
Враньё. Оно всегда было идеальным. Под веками вырисовывается созвездие Большой Медведицы в виде семи родинок на груди, белый ведьмовской знак на бедре, две тонкие полосы-татуировки за ухом, красивые стопы с выпирающими щиколотками. Даже в мешковатой больничной робе, исхудавшая и с тонкими полосками шрамов от вырванного сердца – она идеальна. Видар едва заметно подкусывает губу, думая о том, что излечит каждый шрам, каждый скол души, как только они вернутся домой. Он избавит её от любой боли, даже если это будет означать – избавиться от самого себя.
— Никто не делал ей лоботомию – два.
— Но она постоянно молчит! — возражает Татум. — Лоботомия, кстати, многое объясняет!
— Лоботомия, кстати, запрещена. Так что хватит грузить меня этой чушью. А по поводу измены – это ещё больший бред, нежели лоботомия, три. — Видар начинает усердно писать в ежедневнике, только чтобы отвлечь собственный гнев.
— Ой, не скажи! — Ритц закидывает ногу на ногу, а Видар мечтает схватить его за шкирку и выкинуть из окна за излишнюю болтливость. — Любовь творит страшнейшие из вещей! Хотя, кому я рассказываю? Что ты – счастливый обладатель прекрасных отношений, можешь знать о том, каково это любить друг друга, но не иметь возможности быть вместе из-за какой-то суки?
Ручка усерднее движется по листу бумаги. Действительно, доктор Гидеон Тейт, состоявший в прекрасных отношениях с Трикси и трубивший об этом на каждом переулке, только чтобы никто не заподозрил, что внутри его головы обитают галлюцинации, никогда не задумывался об изменах, предательствах в любви и, демон его знает, чего ещё.
Но Видар Гидеон Тейт Рихард как никто знал, что такое «не иметь возможности»: это быть слепым глупцом; это истязать свою родственную душу; это не принимать её и всячески унижать; это влюбиться в неё без памяти и корить себя все оставшиеся столетия; это наблюдать за тем, как жизнь уходит из родных глаз; это кинуть горсть земли на крышку гроба и мечтать оказаться под землёй вместе с ней.
Видар усмехается, и не отнимая сосредоточенного взгляда от ежедневника, отвечает:
— Ты прав, доктор Ритц. Знания такого рода отсутствуют в моей голове, — он медленно откладывает ручку в сторону, поднимая взгляд на расслабленного врача. — И на этой счастливой ноте, я предлагаю тебе пойти и немного поработать.
Татум тут же вскакивает с диванчика, наспех одёргивая халат. Как он раньше не заметил, что начальник тихо ненавидит его за разглагольствования?
— Я, в общем-то, что хотел... — Татум начинает непривычно мяться, медленно отходя к двери. Даже поднимает скомканный халат. — Может, Вы отдадите шефство над ней мне? Я к тому, что у Вас и без того полное отделение психов, а эту... эту жалко как-то, она совсем девчонка. Я бы... Я бы хотел попытаться... Помочь ей, — наконец, договаривает врач, понимая, что терпение главврача треснуло также, как шариковая ручка в левой руке.
— Себе помоги, — ухмыляется Видар. — Не остаться безработным. А с ней я разберусь сам. Свободен.
Окончательно стушевавшийся Татум шумно вылетает из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Видар машинально тянется к сигаретам, доставая одну и зажимая меж губ. Быстро поджигает. Стойко выдерживает тошнотворный ритуал кашля, прежде чем в лёгкие ворвётся дым, призванный спасти прогнившую душу.
С выдохом приходит расслабление, а мозг начинает мерно постукивать шестернями. Сегодня он разведает обстановку, а завтра, под покровом ночи, заберёт Эсфирь. И будет не плохо, если у него получится вернуть ей память.