Вот бы видела меня сейчас Маргарет, подумала Беверли, поглощая мясо с сыром и запивая их вином. Маргарет была бы счастлива узнать, что война окончена, всех военнопленных отпустили кормиться по домам.
Только Беверли собиралась похвалить мясо, как раздался телефонный звонок. Они нервно переглянулись.
— Что? — сказал он в трубку, и на лице появилось выражение крайнего недоумения. — Никуда не уходи. Будь на месте. Мы сейчас будем.
Положив трубку, он сказал:
— Симона пыталась покончить с собой.
Беверли положила вилку и вспомнила о Ди-Ди.
— Это серьезно?
— Не знаю. Она бормотала, как идиотка. Поехали.
Когда Беверли хватала сумочку и натягивала плащ, она думала, что, может быть, сегодня полнолуние, раз вечер так переполнен событиями.
Они услышали лай Чу-Чу, когда вошли в дом на Пятьдесят седьмой, и побежали на третий этаж, где жила Симона. Дверь была открыта. Они миновали холодную гостиную, лающего Чу-Чу и нашли ее в ванне за занавеской с астрологическими рисунками. Она лежала обнаженной в ванне, заполненной на несколько сантиметров. Симона свернулась, как эмбрион, лицо распухло от слез, но, если не считать легкой дрожи, выглядела подозрительно спокойной. Вода слегка розовая, а в мыльнице блестела безопасная бритва.
— Симона, — склонился над ней Роберт, — покажи мне запястья.
Симона покорно подняла руки. На запястьях были легкие порезы и засохшие капельки крови. Она сосредоточила взгляд на Беверли, но в ее глазах ничего не отразилось.
— Все будет в порядке, — сказала Беверли, размышляя, что если эта история попадет в газеты, то ее жизнь будет уничтожена.
Модель пыталась покончить жизнь самоубийством от ревности. (Двадцать человек погибли в авиакатастрофе.)
Как она сможет объяснить полиции, почему лежала голой и гостиной Роберта, когда появилась Симона? Питеру нелегко придется. Беверли захихикала, когда представила себе реакцию мужа.
— У тебя тоже крыша поехала? — сказал Роберт, взглянув на нее.
— Извини. Я совсем… — Она виновато посмотрела на Симону. — Это я по своему поводу.
В ответ Симона показала язык.
Роберт вытащил пробку из ванны и сказал, чтобы Беверли нашла что-нибудь, чтобы укрыть Симону. На нижней кровати было толстое одеяло, и Беверли взяла его, думая, что двухэтажная кровать здесь такая же, как у ее сына. Роберт вытащил Симону и завернул ее в одеяло. Зубы у Симоны стучали.
— Поищи виски на кухне, — велел Роберт.
Она отыскала полупустую бутылку абрикосового бренди. Рядом лежал нераспечатанный пакет с мексиканским ужином. Овощи с рисом. Если бы я ела такое, подумала Беверли, я бы тоже покончила с собой. Она щедро плеснула бренди в баночку из-под джема и понесла ее в спальню, где Роберт пытался одеть Симону, а Чу-Чу лаял, скулил и носился под ногами.
У Симоны был ошеломленный вид, когда Роберт уговаривал ее выпить и одеться. Через несколько минут они ехали в госпиталь Рузвельта на машине Беверли. Веселый доктор забинтовал запястья Симоны и сказал:
— Ну, девушка, больше этого делать не надо.
На обратном пути Роберт сказал Беверли:
— Мне, наверное, лучше побыть с ней, а ты возвращайся домой.
— Очень неприятно, — сказала Беверли.
— Ты не виновата.
— Мне все равно плохо.
Беверли подъехала к дому Симоны, и Роберт поцеловал ее в щеку.
— Будь осторожна. На сегодня хватит несчастных случаев. Завтра я тебе позвоню.
— Спокойной ночи. — Беверли хотела добавить «дорогой», но, бросив взгляд на безмолвно выходившую из машины Симону, сказала: — Спокойной ночи, Роберт.
В последующие дни у Беверли был повод для размышлений.
Во-первых, она не такая слабая и беспомощная, как сама думала. Раньше Беверли сказала бы, что Ди-Ди и Симона сильнее ее, жизнеспособнее, они лучше справляются с трудностями, но, когда возникли проблемы, Ди-Ди покончила с собой, а Симона предприняла такую попытку (ха-ха!).
Во-вторых, как бы плохо ни складывались дела, она не покончит с собой (лучше умереть, чем сделать это, сказала она себе, наслаждаясь черным юмором). Может, она толстая, может, слишком пьет, страдает от мигрени, но не самоубийца. Эти мысли утешили. Пришли новые силы.
В-третьих, у нее появилось мрачное чувство юмора, которого она раньше в себе не замечала.
Беверли понимала, что подобные мысли были вариациями на одну и ту же тему: самоутверждение, и она была крайне довольна этим. Может, ее случай не такой уж и безнадежный, может, ей как-то удастся наладить свою жить, устроиться в мире. Поездка в Мексику, как она теперь понимала, была первым прорывом кокона, в котором жила. Что же дальше?