У Питера есть мозги, подумала Лу. И в самом деле начинается летнее безумие. Но позднее, поцеловав Дэвида на прощание, уже раздевшись и улегшись в постель, она не сняла трубки, когда в полночь зазвонил телефон.
Он прозвонил всего четыре раза, и Лу начала уважать Питера. Затем заснула, и ей приснилось, что она встретилась с его женой у «Людовика XV». Во сне Филипп сказал ей, что у миссис Нортроп жидкие волосы.
На следующее утро Питер остановился у ее стола, достал маленькую стрелу из кармана и метнул ее в портрет Марка Бохана. Она вонзилась в левую ноздрю.
— Вы не ответили, — сказал Питер.
— Меня не было дома. Я вернулась около двух. — Да?
— Мы встретились со знакомыми в «Голубой ленте» и заболтались о всякой чепухе. Сейчас даже и вспомнить не о чем.
Питер снял стрелу с фотографии и сунул ее обратно в карман.
— Дэвид действительно много для вас значит?
— Да, — быстро сказала она. — Значит. Я в восторге от него.
— В восторге. — Он, кажется, развеселился. — Просто слово. Хорошее слово.
Лу начала сердиться.
— Слушайте, я не обязана отчитываться перед вами о взаимоотношениях с Дэвидом. Меня злят ваши вопросы.
— Понимаю. Извините. И все-таки, должен признаться, мне интересно, что же вы делаете с этим человеком?
Вспомнив о циничной реакции Аниты, Лу сказала:
— Уверена, что теперь вы все сводите к деньгам.
— Нет, ошибаетесь. Если бы я так думал, я бы не удивлялся, так ведь? Дело не в деньгах, но ясно, что и не в любви.
У Лу всегда было чувство вины из-за того, что она не любит Дэвида, и не любила, когда ей напоминали об этом.
— Ясно? — спросила Лу. — Откуда вы знаете? Что, черт подери, вы в этом понимаете?
Вчера в баре Питер впервые понравился ей за все время их знакомства, но сейчас он опять превратился в прежнего заносчивого человека, каким она всегда его и считала.
— Может, это удобно, — размышлял Питер, — как старый свитер. Может, вам спокойнее быть с человеком среднего возраста, который вас обожает, чем с более молодым, который…
— …который что? — сердито оборвала она.
— Вы не позволили окончить мысль. Или вы боитесь того, что я хотел сказать?
— У меня очень много работы. — Лу достала папку с информационными бюллетенями и сделала вид, что просматривает их. — Извините.
Питер положил руку на ее голое плечо, и она вздрогнула. Они впервые соприкоснулись.
— Это баррикада жестокой девушки, делающей карьеру, — сказал он, — я вижу испуганную сексуальную женщину, пытающуюся спасти себя.
— Правда? Ну, мистер Нортроп, вы ошибаетесь. Я не испугана и никогда не считала себя особенно сексуальной.
— Я знаю, — сказал он, — но думаю именно так.
Через несколько минут, когда Лу уже собралась идти на еженедельную редакционную летучку, позвонила секретарша Тони Эллиота и пригласила ее пообедать.
Лу почувствовала, что-то произошло.
— Да. Хорошо. В полдень?
Осведомитель, тесно работавшая с Тони Эллиотом уже восемь лет, все эти годы ходила обедать ровно в полдень. Такого рода постоянство всегда ставило Лу в тупик, и она считала, что, если когда-нибудь станет очень умной пожилой леди, все равно не поймет этого. Чего еще Лу не понимала в Осведомителе (ее звали Энид), так это того, как она ухитряется каждый день обедать в «Шрафте» и не сойти с ума.
Лу ненавидела это место и ходила туда очень редко. Смешной ресторан. Антисептическая пища, ирландские официантки, леди с голубыми венами, потягивающие слабый «Манхэттен». У нее было подозрение, что все постоянные посетители «Шрафта» страдают хроническими запорами, но не могла объяснить, почему так думает.
Когда они сели, Энид заказала помидоры и чай со льдом. Лу взяла омлет с сыром и кофе со льдом.
— Все утро я занималась поездкой шефа в Париж в следующем месяце, — сказала Энид, — и до сих пор не закончила. Всякий раз, когда он едет на показ этих чертовых коллекций, я бегаю так, что не пожелаю и заклятому врагу.
Осведомитель часто превращалась в Жалобщицу, и Лу поняла, что это как раз такой случай.
— Нелегко приходится, — сказала она.
— Нелегко? Это кошмар. Если бы вы знали, через что приходится проходить дважды в год!
В июле и январе лидеры французской моды раскрывали двери своих салонов и демонстрировали новые тенденции в женской одежде. Публика на этих показах состояла из торговцев, дизайнеров, фабрикантов, просто покупателей и вездесущей прессы. Тони Эллиот, который лично освещал эти коллекции все годы работы в «Тряпье», часто говорил, что Париж сам по себе — лучшее шоу мире.