Наслаждалась, потому что Дэвид подходил ей. При нем она хорошо работала, достаточно гордилась собой и могла похрапывать во сне. При Питере ляпнулась, и ради чего? Любовь? Какое смешное слово, сколько в него втиснуто недоразумений! Например: ничтожность, желание, неопределенность, экстаз. Пруст писал, что человек может узнать, любит ли он другого, только по силе причиненной ему боли. Именно поэтому Пруст жил в обитой пробкой комнате и завернувшись в плотное пальто, а по ночам бегал в «Риц» поболтать с метрдотелем.
Когда они уходили из бара в Гарлеме, Питер сказал:
— Давайте попьем опиума.
И женщины пьяно кивнули. Он повел их в дом в начале шестидесятых улиц, от которого у него были ключи.
— А как пить опиум? — спросила Лу, когда они вошли в дом.
В доме было три этажа, но Питер посоветовал остановиться на первом, где были две комнаты и кухня. Большая комната была забита толпой гипсовых людей. Одни танцевали, другие стояли у бара, ожидая, когда гипсовый бармен сделает им коктейль. Третьи обнимались. Один гипсовый мужчина держал за грудь гипсовую женщину в трусах. Некоторые ели гипсовые бутерброды, разрисованные под настоящие. Был и гипсовый полицейский с гипсовой кобурой и гипсовым револьвером. Полицейский разговаривал с гипсовым мужчиной в куртке и мотоциклетном шлеме.
— Все очень просто, — сказал Питер. — Я вам покажу.
Он прошел на кухню и поставил чайник. Затем взял с полки три чашки, на одну четверть засыпал сахаром, положил по пакетику чая и залил кипятком.
— Сахар снимает горечь опиума, — пояснил он Лу, которая прошла с ним.
Откуда-то сверху раздалась мелодия джазовой песни: Эй, мисс Бесси, ты прекрасно все приготовила. И я приду к тебе в полночь.
Беверли осталась в большой комнате и танцевала в одиночестве, когда они вернулись с тремя чашками дымящегося чая. Питер вынул коробку из-под аспирина из куртки гипсового полицейского и достал три крошечных бумажных пакетика. Беверли была поглощена танцем, но, когда чуть не врезалась в одного из гипсовых танцоров, Питер велел ей сесть.
У стены стояло несколько дешевых металлических стульев, и она рухнула на один из них.
— Так это сюда ты возишь детишек? — спросила Беверли у мужа.
Через открытую дверь можно было рассмотреть другую комнату, поменьше. Там были кровать с отполированным изголовьем, ковер и блестевшие золотой бахромой подушки.
— Итак, — сказал Питер, обращаясь к ним, — кладем опиум под язык, но не глотаем его. Отхлебываем чай, пару секунд держим его во рту, глотаем и делаем другой глоток. Но опиум не глотаем. Суть в том, чтобы он растворился в чае.
— А если проглотить? — спросила Лу.
— Придется долго ждать, пока разберет.
— А что тогда будет?
— Очень теплое приятное чувство охватывает все тело. Начинается с желудка.
— Я голодна, — сказала Беверли.
— Заткнись, — ответил Питер, — и пей чай.
— Я проглотила, — через секунду сказала она. — Что теперь?
— Жди двадцать минут. Если ничего не будет, я тебе еще дам.
Питер забалдел первым. Они сидели на складных металлических стульях, выстроившись в линию, как манекены. А голос сверху продолжал петь: Не надо горячего, не надо холодного. Я обглодаю все до косточки.
Впоследствии Лу не могла вспомнить, кто первым пошел в спальню, кто вторым и кто третьим, все происходило в каком-то тумане. Она парила в космосе. Помнила какой-то мягкий мех на коже, он щекотал спину, потом соски, потому что она перевернулась. Или это была Беверли?
Затем они медленно переплелись. Питер был в ней, Лу откинулась на спину, он подсунул под нее подушку с золотой бахромой, и она лежала, закинув руки за голову, а Беверли с закрытыми глазами сосала ее грудь. Потом Беверли поцеловала Питера в рот над ее головой, Лу попыталась поцеловать их обоих сразу, но все перепуталось, и она в душе просто парила над кроватью. Ничего, кроме тела. Сон стал явью. Языки переплелись. Рот Лу был в Беверли, руки ласкали ее грудь, а султан Питер смотрел на все это и затем погрузил свой рот в Лу, утопая ногами в длинных рыжих волосах Беверли.
Ни одного слова не было произнесено, только сдавленные животные звуки в душной атмосфере, и они не исчезали, пока их не заглушал очередной стон одного из трех безумцев. Это был медленный танец. Лу окосела. Питер был хореографом. Он располагал их то в одной, то в другой странной позе, но странным это показалось Лу только на следующий день, потому что в момент действа все казалось естественным единством тел. Лу чувствовала, что была ничем, только бесформенной массой чувств. Все ее худшие страхи сбылись. Это пик гедонизма (не думала, а ощущала она), и это не убило ее. Лу не собиралась умирать оттого, что ее заживо едят двое других безумцев.