Не хочу жирного, не хочу постного. Эй, Бесси, ты меня понимаешь.
Пластинку, должно быть, ставили снова и снова, и она продолжала играть, когда они все-таки вынырнули из черной спальни и безмолвно начали одеваться. Питер поправил галстук и подтянул ремень. Грудь Беверли снова полуспряталась в кружевах платья. Лу пристегнула летние оранжевые чулки. Когда она пристегивала заднюю подтяжку, то увидела мужскую ногу, настоящую ногу между гипсовых людей. Прямо у ее лица.
Она раскрыла рот, но промолчала. Это был Тони Эллиот в двубортном полосатом костюме гангстера, в руке у него был гипсовый стакан, а на голове длинноволосый белый парик. Глаза у него сверкнули. Лу взглянула на Беверли в молчаливой мольбе, а Беверли посмотрела на Питера. Тонкие губы растянулись в улыбке, а Тони прядью волос из парика изобразил усы. Питер рассмеялся.
И звук его смеха вывел Лу из себя. Она подошла к гипсовому полицейскому, вынула гипсовый револьвер и прижала его к влажному виску Питера. Лу нажала на курок. Рев трубы на пластинке заполнил паузу, и тут же раздался звук падения тела Питера на пол, потом раздался его смех. Сам он корчился, схватившись руками за живот.
Лу и Беверли продолжали одеваться, а Тони Эллиот дергал гипсового полицейского за руку, чтобы тот обратил внимание на гипсовое убийство.
Часть вторая
Глава 8
Было утро среды в середине сентября, и Симона одевалась на похороны Дэвида Сверна.
По крайней мере она старалась это сделать. Смесь шока, горя и обычной для нее неорганизованности очень замедляла этот процесс. Она начала одеваться в девять часов, уже час тому назад, и до сих пор не могла выбрать между черным мини и черным миди. Мини-платье выглядело более почтенным, значит, более подходящим для этого случая, но впереди на юбке было пятно, которое не удавалось вывести. Она понятия не имела, отчего оно: от еды, от напитков или от спермы. Последним, кто трахал ее в платье, был мудак-психолог, но это происходило сто лет тому назад, и платье было другое. Ну, ладно. Она еще раз рассмотрела другое платье. Все равно больше подходит для вечеринки, чем для похорон. Оно напоминало об итальянских актрисах из старых фильмов Росселлини, когда они изображали проституток.
Симона в свое время вышвырнула три черных платья, в которых работала манекенщицей. Любое из них подошло бы для похорон, но когда в прошлом месяце Дэвид Сверн уволил ее, она, вернувшись домой, в слепой ярости выбросила их в мусорный ящик. Сначала Симона решила, что хозяин шутит, даже не могла поверить, что он так разозлится.
— И все из-за того, что я сказала, будто мисс О’Хара трахается с мистером Нортропом, — плакала она на плече Хелен в раздевалке.
Другая манекенщица сочла ее невероятно наивной.
— Как ты могла подумать, что будешь так говорить с боссом и тебя не уволят? — спросила Хелен.
— Я желала только хорошего. Мне хотелось, чтобы он знал, что творится за его спиной.
— Вот босс и узнал. За сколько он тебе заплатил вперед?
— За две недели.
— А что насчет новой работы?
— Наверное, — вытерла слезы Симона, — я буду работать у доктора Хокера.
— Кто это?
— Хорошенький мозольный оператор, которого я встретила в «Русском чайном доме». Его контора за углом от моего дома, и он говорит, что ищет девушку для работы.
— И что ты должна делать? Резать грязные ногти на ногах?
— Мы не обсуждали деталей, но какая разница? Он очень милый человек, место работы удобное. Я могу обедать дома.
— Если останется аппетит после запаха грязных ног.
— У меня плохой нюх. Как и у доктора Хокера. Он говорит, что через три дня я ничего не буду чувствовать. Как люди на мусороуборочных машинах. Для них мусор пахнет не хуже духов.
— А может, перейти к другому меховщику? У тебя большой опыт.
— Нет. Надо поменять жизнь.
Хелен пожала плечами.
— Да уж, доктор Хокер — это настоящая перемена.
— Он к тому же говорит, что у меня будет белая одежда медсестры. Белое лучше, чем осточертевшее черное каждый день. У меня предчувствие, что в белом мне будет легче.