— Давай сматываться, — шепнула Лу Симоне. — Меня тошнит.
— Мне тоже не по себе.
Стив Омаха извинился перед тетей и матерью, взял девушек под руки, как раньше держал пожилых женщин.
— Мне надо ехать на кладбище, — сказал он Симоне. — Паршиво, но что поделаешь? Мать очень расстроена.
— Может, когда-нибудь позвоните мне? — спросила Симона. — Я есть в справочнике. Я живу на Пятьдесят седьмой.
— Ласситье?
— Да. Кстати, какой у вас знак?
— Стрелец. Лучник.
— Великолепно! А я Весы. Прекрасно сочетается со Стрельцом.
— Кажется, меня снова вырвет, — сказала Лу. — Здесь так душно.
— Поговорим позже, — сказал Стив Симоне. — Позаботьтесь о своей подруге.
Симона послала ему воздушный поцелуй.
— Давай выпьем, — сказала Лу, когда они вышли на улицу.
— Конечно. Тебе действительно так плохо?
— Еще хуже, чем кажется.
Последние дни лета обдавали жарким влажным воздухом, и на Амстердам авеню солнце палило изо всех сил. Они зашли в бар для рабочих и сели в кабинку. Лу заказала двойной коньяк, а Симона чашку кофе.
— Сейчас обеденное время, леди, — сказал Симоне официант. — Между двенадцатью и двумя минимум стоимости заказа — тридцать пять центов.
— Тогда кофе и сандвич. Рыбный, пожалуйста, на тосте.
— У нас нет тостов, леди. Это не «Шрафт». Ржаной или пшеничный хлеб?
— Пшеничный.
Лу одним глотком выпила двойной коньяк.
— У меня ощущение, будто меня лягнули копытом в живот. У тебя так бывает?
Симона вспомнила, как открыла дверь и увидела на полу Беверли и Роберта.
— Да, и я тогда хотела покончить с собой.
— Покончить? Я бы убила их.
— Кого их?
— Любого, кто обидел меня. Поздновато думать о том, чтобы убить Дэвида, но если бы он был жив и я знала то, что мне сейчас рассказали… — Она потрясла кулаком. — Я бы так грохнула этого сукиного сына.
— А почему его? А не миссис Сверн? Ты же на нее сердишься.
— Я была дурой. Какой же я была дурой! Когда об этом думаю, я… — Она подозвала официанта. — Еще один двойной коньяк, пожалуйста.
Симона взяла сандвич с тунцом и луком и задумалась, каким окажется в постели Стив Омаха. Художники не славятся тонкостью и искусностью в любви. Она надеялась, что он не кончит сразу. От этого на стену лезла, а Нью-Йорк кишит такими одноминутными мужчинами. Она как раз ценила Роберта за то, что ему нужно было время, он умел сдерживаться. Большинство не умеют и не хотят. Они так озабочены своей карьерой и карабканьем по лестнице успеха, что на все остальное им наплевать. Творческие люди меньше торопятся. У них мозги не заняты встречами с продавцами, клиентами и прочей белибердой. У нее как-то была короткая связь с девятнадцатилетним художником. Только он кончал, как у него снова вставал. Был неловким, но чего ждать от девятнадцатилетнего парня?
— Дэвид любил меня, — сказала Лу. — Я это знаю. И он бы женился на мне, если бы не его жена. Мне все равно, что она сейчас говорит. Может говорить что угодно. Дэвид уже не возразит. Ей кажется, что он любил ее и не хотел развода, но я лучше знаю. Он чувствовал себя слишком виноватым, чтобы просить о разводе. — Лу прикончила вторую порцию коньяка. — Он чувствовал вину из-за сына.
— Какого сына?
— Ты не знала? Я думала, что в любой конторе люди знают все.
— До сих пор и я так думала, — откликнулась Симона, думая, что надо возвращаться к доктору Хокеру, иначе будут неприятности, но у нее не было ни малейшего желания провести остаток дня в созерцании мозолей и вросших ногтей. Может, ей позвонить Гарри и сказать, что так расстроена, что не может сегодня работать, она отработает этот день на следующей неделе (или лишний раз трахнется в откидном кресле).
— У них был сын, он умер при рождении. Что-то связанное с кровью. После этого они боялись заводить детей. А вдруг умрет и следующий? Врач сказал, что на это существует один шанс из тысячи, но они слишком боялись.
— Я об этом не знала.
— Это было очень давно. Дэвид старался не вспоминать об этом. — Лу бросила на Симону извиняющийся взгляд. — Извини за инцидент в туалете. Мне не следовало давать волю рукам. Но зачем ты это сделала? Зачем ты рассказала Дэвиду обо мне и Питере?
— Мне было так жаль его.
— Жаль? — закричала Лу, и люди вокруг в удивлении оглянулись на нее. — Если жаль человека, то не бьешь его по яйцам.
— Я не думала, что на него это так подействует. Мистер Сверн был очень несчастен, и я решила, что, узнав о тебе, забудет все, и ему станет легче. Он так любил тебя.