Она вспыхнула, не зная, как закончить предложение, но пришлось продолжить:
— Если только…
— Если что?
Сейчас или никогда, подумала она.
— Если только я не сумею кончить.
— А разве раньше этого не было?
Она робко покачала головой.
— Нет.
Лицо у Стива стало суровым.
— Никогда?
Появился негодующий взгляд.
— Нет, никогда.
— Ужасно. Хуже не бывает.
— Да, — согласилась она. — Гнусно.
— Хуже, чем гнусно.
— Ну, я не виновата.
— Да нет же. Все ясно. Это только твоя вина. Ты что, не понимаешь? Ты сделала что-то плохое, очень плохое.
— Да я вообще ничего не сделала.
— Отрицательные реакции очень дурно влияют, за них так же нужно наказывать, как и за положительные. Ты, конечно, понимаешь, о чем я?
— Не понимаю. Мне кажется, ты слегка тронутый, так что забирай сыр, коньяк и отправляйся домой. Быстро.
— Уйду, — сказал Стив Омаха, — после того, как ты будешь наказана.
— Я же сказала, что меня не за что наказывать. Не за что. До тебя не доходит?
— Если ты не хочешь, чтобы тебя наказывали, я предлагаю, чтобы ты извинилась. Тебе надо только сказать, что ты вела себя плохо и просишь прощения за это.
— Я не вела себя плохо, — настаивала она, — и мне не о чем жалеть.
— Нет? Посмотрим.
При этих словах он отставил банку с коньяком, встал и быстро задрал халат Симоны, так что она ничего не успела предпринять.
— Хорошо, — сказал он. — Больше снимать нечего.
— О чем ты говоришь?
— О трусиках, конечно. Я даю тебе последний шанс признаться, что плохо себя вела, жалеешь об этом и раскаиваешься. Так? Ты готова раскаяться и извиниться?
— Конечно же, нет. И иди к черту!
Стив понимающе кивнул.
— Да, теперь я вижу, что все правильно понял с самого начала.
Он схватил ее за талию, перекинул через свое колено на живот и начал шлепать по голой попке. Медленно, сильно и методично.
Между ударами он говорил:
— Теперь ты признаешься, что плохо себя вела и жалеешь об этом? Как, Симона?
И каждый раз Симона кричала в ответ:
— Нет, скотина! Ничего нет!
— Очень хорошо. Сейчас я задам следующий урок.
— Какой урок? — визжала она.
— Узнаешь.
В конце концов терпение ее лопнуло, не потому что было больно, хотя и приятно не было. У нее возникло предчувствие, что все это ведет ее к чему-то очень необычному.
— Хватит, — сказала она. — Я признаюсь.
Тогда Стив Омаха снял ее с колена и поставил на ноги перед собой.
— Послушаем, — сказал он.
— Я плохо себя вела и жалею об этом.
— Жалеешь о чем?
Симона непонимающе глазела на него и думала, что она сделала и чего от нее хотят.
— Я тебя не понимаю, — сказала она.
Затем вспомнила мать и фашиста, который спал на софе в гостиной.
Голос у Стива был нежным и тихим, когда он дал ей тайный пароль:
— Мне жаль, сэр.
— Мне жаль, сэр, — покорно повторила Симона, и, когда долгожданное извинение сквозь силу вырвалось наружу, оргазм, о котором мечтала почти двадцать пять лет, обрушился на нее, невероятный ураган, который смел все мысли о шампанском на клиторе.
Через мгновение Симона оказалась в объятиях Стива Омахи, халат свалился на пол. Она все еще оставалась Римой, девушкой-птичкой, но из нее наконец вырвали перья.
Глава 9
Октябрьское утро началось для Беверли с привычной пульсирующей боли над левой бровью. За окном светило солнце, но в спальне было сумрачно, и она боялась двинуться из страха, что грядет новый приступ мигрени. Можно опрокинуть качающуюся лодку и утонуть в жуткой боли, которая обещала (обещала, подумала Беверли, какое чудное, обнадеживающее слово, хм-м) долгие часы мучений, мучений не только из-за самой боли, но и из-за холода, тошноты, поноса и потери реальности, которые всегда сопровождали боль и требовали неподвижно лежать в постели, как труп в гробу, пока не пройдет приступ.
— Почему? — задавала она себе вопрос. Почему так часто? С тех пор как пять месяцев тому назад переехала на Манхэттен, сильные приступы шли один за другим, и она дошла до такого состояния, что от страха перед ними боялась просыпаться.
Утро стало мукой не только из-за мигрени, но и из-за того, что каждый день у Беверли было сильное похмелье, и нужно было несколько часов, чтобы избавиться от него. Когда это удавалось, она уже была сильно пьяна, что влекло за собой следующее, ужасное утро. Одно за другим, жизнь стала невыносимой. Как она недавно сказала Маргарет, своей служанке: