— Ты дура, — сказал Питер. И ушел в клуб.
Она продолжала смотреть в зеркало стиля рококо. Беверли неожиданно сорвала халат и рубашку и осмотрела свое обнаженное тело. Фигура в порядке, лучше, чем когда-либо. Пьянство прежде всего поражает лицо. Суровая диета военнопленного осталась в туманном прошлом. После переезда на Манхэттен она потеряла четыре килограмма и без всяких мыслей о том, что сидит за колючей проволокой и ест только жидкую похлебку. Вчера съела всего лишь одно крутое яйцо и два пирожка (и пятнадцать порций виски), но живот оставался твердым, а грудь висела на приличествующей ее размеру высоте.
— Когда-нибудь все изменится, — сказала она, мечтая, чтобы сегодня был вторник, а не понедельник.
Беверли вернулась к бару, отвинтила пробку и хлебнула из горлышка. Господи, что за прелесть этот алкоголь и что за гадость. Головная боль тут же усилилась, ее сильно затошнило. Скоро очутится в ванной, ее вырвет, и она будет думать о том, что сейчас поделывают нормальные люди. Беверли снова запрокинула голову.
— Миссис Нортроп!
Она не слышала, как Маргарет открыла дверь. Впервые Беверли увидела шокированную Маргарет.
— Миссис Нортроп, что вы делаете? Сейчас всего полдесятого утра. Вы пьете, да еще голая.
— Какая, к черту, разница? Ради кого здесь быть одетой и трезвой?
В руке Маргарет был конверт.
— Это от вашей матери.
— Здорово. Чего мне не хватает сегодня утром, так это послания старой ведьмы. Я ничего не вижу. У меня дикая головная боль. Вскрой и прочитай самое важное, если оно там есть.
Маргарет разорвала конверт.
— Ваша мать увлеклась гольфом, — сказала она через минуту.
— Ты считаешь это важным?
— Она играет в клубе Маунтин Делл, где солнце так сияет, что она должна носить темные очки.
— Я в восторге.
— Она уже выиграла восемьдесят очков, — бубнила Маргарет, — и удар становится все лучше с каждым днем. Она берет уроки.
— Маргарет!
— Да, миссис Нортроп?
— Меня совсем не интересуют успехи матери в гольфе. Если она пишет только об этом, то не читай. Просто выбрось.
Маргарет перевернула страницу.
— Она спрашивает, как вам нравится Манхэттен, как здоровье детей. Она думает, что вам надо привезти их в Солт Лейк Сити на Рождество, иначе они забудут, что у них ест бабушка.
— Она пишет о мистере Нортропе?
Маргарет продолжала читать.
— Да. Она пишет: «Дорогая, я должна предостеречь тебя против развода. Как ты знаешь, я никогда не была в восторге от Питера, но брак — в руках Господних, и это все очень не просто».
— Хватит. Выбрось в корзину.
— Вы не хотите услышать о вашем брате Говарде?
Говард всегда был любимчиком матери.
— Попробую угадать, — сказала Беверли, закрывая глаза. — Он баллотируется на пост председателя городского совета.
— Нет, в законодательное собрание штата.
— И ни слова о том, как человек может жить после кружка онанистов.
Маргарет стояла перед высокой, белой и голой Беверли, стараясь не смотреть на рыжие волосы в паху. Беверли пришло в голову, что Маргарет, наверное, всегда видела только голых негритянок.
— Миссис Нортроп, может, вы оденетесь и ляжете в постель? Вы плохо выглядите, мэм.
Беверли подняла белую батистовую рубашку и надела через голову. Ее затрясло, потом озноб прошел, зато охватил жар. Эти переходы от жара к холоду длились часами, тело изнемогало от этой борьбы, и даже когда приступ мигрени проходил, она чувствовала себя истощенной.
— Может, вы оставите бутылку здесь, миссис Нортроп?
— Нет. Между прочим, Маргарет, как твой зуб? Я о дырке во рту.
— Стало как-то пустовато.
— А у меня такая жизнь, — улыбнулась Беверли.
— Счастливые дни вернулись! — заверещал попугай.
Беверли улеглась в постель с бутылкой виски и включила электроодеяло. Ее так трясло, что едва не опрокинула открытую бутылку. Она была на две трети полна, и Беверли подумала, что сказал бы Питер, если бы постель пропахла виски. Тихо зазвенел бледно-зеленый телефон у кровати.
Беверли сняла трубку.
— Привет, — сказал Йен. — Как себя чувствуешь?
— Сижу дома и пью.
Йен весело рассмеялся. Типичная реакция англичан на неприятные известия.
— Не хочешь пообедать со мной? — спросил он.
— Сегодня понедельник, — удивилась Беверли. — Это не наш день, дорогой.
— Нет, — снова засмеялся он. — Я говорю об обеде. Давай. Тебе станет легче.