— Полный дружеский отчет номер четыре, — сказала вчера Симона по телефону между двумя глотками мексиканского ужина, в котором были жареная фасоль и прочая гадость. — Лу Маррон говорит, что секс ей так противен, что она даже перестала принимать таблетки.
Беверли удивилась, что Лу, прикидывающаяся такой умной, может пить таблетки. Симона говорила, что таблетки — это величайшее изобретение после пенисов, но Симона не слишком выдающийся мыслитель, и она ничего не хотела слышать о многих женщинах, умерших из-за таблеток, которые могли вызвать закупорку сосудов.
— Ты мое мнение о таблетках знаешь, — сказала Беверли Симоне, — так что хватит об этом.
— Твое мнение ни черта не значит, если вспомнить об Аните. Если бы она пила таблетки, ей не пришлось бы делать аборт в Сан-Хуане. Ей даже не дали наркоза.
— Аборт?
Возникла легкая пауза, а потом Симона начала задыхаться.
— Я подавилась перцем. Не в то горло попало.
— Я не знала, что Анита делала аборт.
— Это была морковь, — сказала Симона, отхлебнув вина.
— Ты не говорила, что Анита делала аборт, — заявила потрясенная Беверли. — Когда это было?
Тон у Симоны стал заговорщицким.
— Это тайна. У меня длинный язык. Умоляю тебя, никому не говори. Анита мне парик порвет вместе с моими волосами, если узнает, что я проболталась.
— Я ее только один раз видела. Что она имеет против меня?
— У тебя деньги и грудь, — быстро ответила Симона.
Беверли не могла поверить, что Анита ее не любит, как не могла поверить, что Йена интересуют только ее деньги. Она была слишком несчастна, чтобы ее не любили, и не слишком богата, чтобы ей завидовали.
— Знаешь, Симона, иногда я думаю, что ты немного не в себе.
— А я и не спорю. Но ты никому не скажешь об Аните, правда? Она очень переживает из-за этого.
— Буду молчать, как рыба, — промолвила Беверли и подумала, что скажет Йен об этой потрясающей новости. Йен всегда заявлял, что они с Анитой были только друзьями, но Беверли в этом сомневалась так же, как сомневалась в целомудрии Лу. — Когда она сделала аборт?
— Этим летом. Доктор Доброта летал вместе с ней.
— Кто это?
— Фингерхуд, конечно, — нетерпеливо сказала Симона. — Но он не виноват. Ребенка ей заделал Улыбающийся Джек. А у нее был колпачок.
— Это очень разумно.
— Разумно? И ты меня называешь сумасшедшей? Она же забеременела! Что в этом разумного?
— Не выходи из себя, — сказала Беверли. — Подавишься перцем.
— Морковью.
— Помнишь, как мы ужинали с братьями в Мексико-Сити? Помнишь, какой я была недотрогой.
— Ничего, ты сейчас наверстываешь.
— Я знаю. Но когда подумаешь о стольких потерянных годах…
— А каково мне? Столько лет трахаться и не кончать. Я могу просто умереть от этого. Кстати, я вспомнила интересную вещь. Представляешь, первый оргазм у меня был в день похорон мистера Сверна.
— Не вижу связи.
— Полная дурища, если так, — сказала Симона. — Смерть. Жизнь. Понимаешь? Мистер Сверн ушел, а у меня пришло.
Беверли едва не врезалась в тележку с десертом, который выглядел бы очень аппетитно, если бы только запах пищи не вызвал у нее нового острого приступа тошноты. Господи, как люди могут столько есть? Симона говорила, что ньюйоркцы так озабочены пищей потому, что Нью-Йорк живет под знаком Рака, а это знак еды. Астрологические объяснения Симоны не убеждали Беверли, которая давно решили, что некоторые люди — свиньи в душе, и ничего с этим не поделаешь.
— Извините, — сказала она вздрогнувшему официанту, который толкал тележку. — Прекрасная земляника.
— Только утром доставили из Франции, — с гордостью заявил он.
Беверли запомнила, чтобы сказать об этом шовинистке Симоне, когда та будет делать следующий дружеский доклад. Она поторопилась за метрдотелем, который опередил ее на несколько шагов. В ресторане было нестерпимо душно. Беверли чувствовала запах из-под мышек и сомневалась, что доживет до конца обеда. С облегчением она увидела Йена.
— Дорогая, — встал сияющий Йен, — ты вовремя.
— Я заказала лимузин.
Метрдотель отодвинул стол, и Беверли села рядом с Йеном на банкетке. Банкетки ей не нравились, потому что разговаривать было неудобно. Шея потом будет болеть несколько дней.