— А почему не на такси? — осведомился Йен.
— Страшно болит голова. Мне вообще не следовало выходить.
— Вид у тебя неважный, — признал он на французском языке.
Беверли удивлялась, почему англичане обожают вставлять французские слова, если терпеть не могут французов.
— Я чувствую себя отвратительно.
— Коктейль будете заказывать, сэр? — спросил официант.
Йен повернулся к Беверли.
— Виски со льдом, побольше лимона и без сахара.
Йен повторил заказ Беверли официанту, а себе заказал виски с содовой. Потом он сказал:
— Я тебе искренне сочувствую, но скажи… Как дела на семейном фронте?
После возвращения Питера под родной кров это был его любимый вопрос.
— Статус-кво.
Он неодобрительно взглянул на нее.
— Тебя это, кажется, не волнует.
Под мышками вспотело еще больше.
— Волнует? Мне так плохо, что меня ничто не волнует.
— Так дальше продолжаться не может. Ты понимаешь?
— Да? Почему же?
— Я не считаю вторники и четверги основой для хороших взаимоотношений.
— Можем поменять на понедельники и среды.
— Твой юмор меня не веселит.
— Неужели? — спросила она, думая, что, если официант немедленно не принесет напитки, ее вырвет прямо на белоснежную скатерть. — А я считала себя остроумной.
Йен прочистил горло и зашел с другого конца:
— Ты знаешь, как я к тебе отношусь.
— Дорогой, пожалуйста, не сейчас.
Он негодующе вздохнул, а Беверли пришло в голову, как странно у них поменялись роли мужчины и женщины. Раньше именно она, женщина, жаловалась бы на неполноту их романа, а он, мужчина, твердо стоял бы на том, что ничего не надо менять. Беверли была удовлетворена тем, что главенствует над Йеном. Это отчасти компенсировало то, что ею командует Питер. В другом углу известный ведущий колонки слухов что-то черкал в своем блокноте, слушая элегантную блондинку, которой Беверли не узнала. Ресторан был заполнен. Слева от Беверли мужчина и женщина ели рыбное филе с бледно-зеленым виноградом.
— Кристофер, — сказала женщина, — прислал мне открытку из Демоса.
— Пережарено, — ответил мужчина. — Что пишет дорогой мальчик?
Беверли не стала ждать ответа женщины. Ей казалось, что вопрос важности общения невероятно скучен. Но людей он волновал, они продолжали есть и пить вместе и непрерывно болтали о разных глупостях. А что остается? Она сама была ответом на этот вопрос. Могла ведь остаться в постели и тихо страдать под балдахином, но все же выползла из дома, несмотря на дикую головную боль, в мир еды, питья и болтовни. Убить время. Она часто думала, что люди только этим и заняты, потому что и в ее случае она в глубине души знала, что Йену на самом деле нечего обсуждать с ней, все уже говорено-переговорено, так что остается только пережевывать старые темы. Или вот слова мужчины о пережаренной рыбе, ведь это простая передышка в несущественном разговоре. Человек привык разговаривать. Ля-ля, бу-бу, ля-ля, бу-бу. Даже пустопорожний разговор лучше тишины. Льюис Кэрролл писал об этом правильно.
— Наконец-то, — сказал Йен, когда официант принес напитки. — Будь здорова, дорогая.
Рука у Беверли тряслась, когда она брала ледяной бокал. Какой дурак наполняет его до краев?
— Будь здоров, — сказала она и сделала большой глоток. — Они все-таки положили сахар.
— Отослать обратно?
Рыба пережарена. Они положили сахар. Ля-ля, бу-бу, ля-ля, бу-бу. Ах, как они наслаждаются своими голосами!
— Нет, выпью и так. У меня в горле пересохло.
— Как хочешь.
На Йене были темно-синяя куртка в стиле Мао Цзэдуна и голубой свитер.
— Потрясающе выглядишь, — заметила она.
— Я вообще потрясающий парень, но с тобой мне это не помогает.
— Еще как помогает.
— Не слишком. Я хочу жениться на тебе, Беверли. Ты это знаешь. Или ты мне не веришь?
— Верю.
— Ну и?
— Я уже замужем.
— Ты его не любишь.
— А почему ты думаешь, что я люблю тебя?
— Ты сама говорила, — обиженно ответил Йен.
Неужели? Она не помнила. Должно быть, когда они занимались любовью, но кто всерьез воспринимает такие вещи? Люди всегда так говорят, это просто слова, если ты сексуально возбужден. Йен ведет себя неразумно, как ребенок, требуя ответственности за слова, произнесенные во мраке ночи. Значит, не такой уж он умный, как кажется, но тогда американцы всегда будут клевать на его английский акцент, который делает самые пустяковые слова очень значительными и умными.